Глава 50 — Вакуум

Ренат

— Удар Рака-богомола сопоставим с ускорением пули двадцать второго калибра. И проламывает панцири ракообразных. За счёт чего такая сила удара? Ведь массы у него нет.

Мы сидим по-турецки на матах в спортзале. За окном ливень с грозой.

— Условно можно разделить удары на два типа — толкающий и щелкающий. Аналоги — толчок чем-то массивным и щелчок плетью… — рассказывает Танго. — В последнем случае энергия собирается за счёт типа движения. И концентрируется на минимальную площадь.

— Слушай… — пихаю брата в локтем.

Он отвлекается и тихо базарит с Артемоном.

— Отвали, — тихо.

До сих пор со мной не разговаривает. Обиделся… Я не дуюсь в ответ, жду пока остынет.

Мы только со сборов. Гоняли на длительный марш-бросок по тайге. Слова мне не сказал.

Дурень упертый.

— Якунин… — шепот сзади.

Это Кремень.

— М?

— Телефон сегодня будет.

С момента моего возвращения, я ни разу не попал на "телефон".

Первую неделю продержали в лазарете. И я пропустил.

У нас новый медик. И Полкан тоже новый…

Потом взвод где-то успел сильно обделаться и нам на месяц отменили звонки. Потом выезд из части с марш-броском через тайгу… И тоже без связи.

— На выходных же должен…

— На выходных у нас прыжки. Прапор сказал сегодня.

Пятница, вечер.

Ульяна… — начинает стучать у меня внутри.

И я перестаю слышать Танго.

На самом деле, я уже еду крышей от невозможности поговорить с ней. Узнать, что происходит. Надежда только на отца и маму. Отец бывает резок…

Я опасаюсь, чтобы ей за меня резких слов не прилетело. Ну с ней он же не станет как с нами разговаривать, да? Ей же идти некуда… А она гордячка, сразу уйдет, я уверен.

Йода говорит, у нее все в порядке. Живёт с моими родителями.

Танго включает нам старый учебный фильм по системе Кадочникова.

— А новее ничё нету? — ворчит кто-то.

— А новее ничего не придумали, боец. Это лучшее.

— Дед какой-то щуплый…

— Дед? — смеётся Танго. — Это дед тебя за две секунды разделает голыми руками. Это сам Кадочников. Слушай.

— Да физика одна… — ворчит кто-то ещё.

— Бой — это и есть физика. Якунин за старшего. По завершению фильма выключить и свободны. Встретимся через два месяца.

Уходит.

С завтрашнего дня у нас начинается десантная подготовка и стрельбы. Приедут другие инструктора…

Пацаны заваливаются на маты. Я смотрю одной половиной мозга. Вторая снова утонула в мыслях об Улитке. Фильм закончится в восемь. Она обязана быть дома, да? Мы поговорим…

Каждую ночь грудак сводит от тревоги, ревности и того, что между нами этот вакуум. Я боюсь, что он ее остудит.

С Артемона девочка слилась. Два года встречались… Но эта хоть сама сказала. А другому пацану просто кенты с родителями передали, что гуляет по клубам, в тачки ныряет, трахается… Его накрыло. Молчит тоже. Грушу лупит.

От каждой такой новости, сводит меня все сильнее и сильнее.

Улитка не такая…

Но вот беда, она думает, что я такой. А это сильно меняет ситуацию.

Сейчас поступит, начнутся подружки. Потащат ее по любому куда-нибудь… Она такая красивая девочка! А там столько соблазнов.

А-а-а-а!

Телефоны позвонить никто из старших не даёт. Это часть морально-психологической подготовки. Ты должен уметь справляться с этим вакуумом.

— Ну чё, бойцы! — заходит Ложкин, включая свет. — Телеграф подъехал.

— А чего не в казарме?

— В казарме сан обработка против насекомых. Тут сегодня спите.

— О-о-о…

— Мультики до отбоя посмотрите.

— Порно? — ржут пацаны.

— А самый говорливый сейчас вместе звонка пойдет одеяла для товарищей носить под дождь.

Все поспешно затыкаются.

Ложкин хоть чувак и добродушный, но понагибать любит. Понагибать — это вообще часть службы. "Таков путь", как говорит Йода.

— Товарищ прапорщик, разрешите за гитарой сгонять? — просит Даня.

Ему из дедов кто-то отдал. Учится… Хорошо получается.

— Гони, — благодушно разрешает Ложкин.

Забираю телефон, первым отдаю чувачку, у которого болеет мать.

Из-за грозы связь ужасная. Приходится ставить на громкую. Зашибись, вообще…

Пацаны кучкуются в одной части зала, подальше от телефона, воткнутого в единственную розетку. Чтобы сильно не мешать разговаривать.

Потом телефон выпрашивает Беленко. У него другой часовой пояс и уже очень поздно.

Отдаю…

У него прикольная подружка. Они стебут друг друга. Все ржут, подслушивая.

Но больше никого вперёд не пропускаю. Звоню сам. На мамин номер.

— Да?

— Мам, это я, Ренат.

— Сынок…

— Как дела у вас?

— У нас. У нас хорошо дела. Папа помог Уле машину продать. Она купила студию в Москве в ипотеку. Мы как поручители выступили.

Класс…

— Уехала?! — сглатываю ком в горле.

— Зачем? Сдала ее. Чтобы выплатить остатки суммы.

— М-м… — выдыхаю.

— Поступила в Школу Милиции. Умничка такая…

За-е-бись. Там вообще одни пацаны! Они же ее залижут там до смерти!

Мама ещё что-то рассказывает, я не слышу.

Блядь, я поубиваю нахер всех!

— Позови ее, пожалуйста.

— А ее нет, сынок… — неловко отвечает мама. — Мы же завтра твой звонок ждали. Даня говорил в субботу вечером телефон дают.

— А где она? — резковато уточняю я.

Пацаны замолкают.

— А она… У них знакомство с группой сегодня. В кафе пошли.

— Понятно, — цежу, вдавливая кулак в стену.

— Ты не переживай, сынок. Уля тебя очень ждёт.

— Правда?

— Конечно! И очень расстроится, что опять не поговорили. Как у тебя дела?

— Служу… Нечего рассказывать, мам.

Расспрашивает про здоровье.

— Ренат, минута… — напоминают пацаны.

— Мамочка… Отцу — привет. Уле передай… Что я… скучаю. Очень.

Вырубаю, не глядя, всовываю в чьи-то руки телефон.

Внутри разъедает словно кислотой.

Не поговорили…

Тусуется там где-то в мужской компании!

Пульс оглушающе долбит в уши.

Пытаюсь отыскать в себе равновесие.

Она ничего не сделала плохого. Она не знала, что я позвоню…

— "Осенью, в дождливый серый день…" — стебет меня Ильюшенко. — "Проскакал по городу олень…". Чё, Ренатик, загуляла Царевна? Этому дала… Этому дала… Только Якунину не дала.

— Чё ты сказал?! — срываюсь на него, яростно дёргаю, отправляя в полет.

Пацаны срываются с места, оттаскивая меня.

— Якунин! Якунин…

— Ебанулся?! — подскакивает на ноги Ильюшенко.

Его тут же сбивает Даня, впрессовывая в маты. Пацаны оттаскивают и его.

От ярости трясёт.

— Ты чё сорвался-то?! Шутка же… — с недоумением разминает вывернутую руку Ильюшенко. — Совсем уже?! Даня, ты то чё…

— Ничё, блядь. За базаром следи!

— Ты борщишь, Витёк! — толкает его в грудь Артемон, пока нас держат.

— Пошутить уже нельзя… — ворчит, сваливая в угол.

Вот там, сука, и сиди!

— С ебанутых спросу нет, — хлопает мне по плечу Кремень. — Не бери близко к сердцу.

Вылетаю с сигаретами на крыльцо. Льёт стеной.

Пальцы трясутся.

Вдох-выдох…

За курение на крыльце могут нехило покарать. Но дождь льет пеленой и темно уже…

Поэтому, я курю сначала одну, потом ещё одну…

Успокаиваюсь, насколько могу.

Захожу, и падаю на маты молча.

Смотрю в потолок.

Вспоминаю наши поцелуи, нашу ночь. И как мы прощались. Она совсем моя была, родная…

Но "люблю" не сказала.

— Даня? — тянут ему телефон.

— Я последний буду, — ворчит, сидя у стены.

Слушаю, как говорят другие. Кто-то с родителями, кто то с девочкой своей.

А я опять хер знает когда теперь…

Я так далеко. А они все рядом.

Даня играет на гитаре тихим перебором.

Аккорды у него только из древней тетрадки, затертой, переходящей из рук в руки, как реликвия.

И песни все старые…

Пацаны все зависают…

Наше время подходит к концу. Пацаны уже почти все поговорили.

Даня откладывает гитару в сторону. Последним берет телефон. Звонит.

— Мам, привет… Это Даня.

Слушаю, как говорят. Смотрю на часы на стене. Скоро отбой.

Загуляла моя Улиточка…

Мама что-то говорит Дане. Потом замолкает.

— Уля пришла!

Подрываюсь на ноги. Даня всовывает мне телефон в руки.

— Ну всё! Телеграф отработал. Гоните на базу, — заходит Ложкин.

Пацаны встают стеной у него на пути.

— Уля… — отворачиваюсь от всех.

Слышу, как на заднем фоне у него выпрашивают ещё пять минут.

— Ренат!.. — задыхаясь, словно бежала.

От того, как она произносит мое имя, меня почти отпускает!

Но ведь невозможно говорит о личном, когда слушают все.

— Привет, Улиточка… — хриплю я, сглатывая ком в горле.

— Ренат… — шепчет.

И мы молчим, как дураки. Сердце лупит так, что темнеет в глазах.

— На базу… На базу… — безапелляционно прорывается Ложкин.

— Я очень скучаю…

Это нелегко произнести вслух при всех, особенно после этого всего стёба про то, что я олень.

Но пошли все нахер! Моя Улитка не такая. Она молчит, а я чувствую, что она просто как я дар речи потеряла.

И я хочу сказать!

— И очень люблю тебя.

Она что-то говорит, но связь булькает.

Ни слова не разобрать!

Скидываю вызов. Отдаю телефон.

— Все, бойцы, одеяла разбираем и баиньки. Чтобы не шумели мне. И курить не вздумайте… — лечит он там что-то. — Якунин за старшего.

Сажусь рядом с Даней к стене.

Мне становится легче. Хотя мы так и не поговорили.

Скашиваем взгляды друг на друга с братом.

В порыве обнимаю его за плечи, взъерошивая чуть отросшую шевелюру.

— Не злись…

— Отвали, — морщится, улыбаясь и выкручиваясь из братских объятий. — Я тебя не простил.

Падаю на спину. Он валяется рядом.

— Чего Улитка твоя сказала?

— Ничего не успела.

— Ульянка не накосячит. Не психуй…

— Знаю.

И все равно тяжко, пиздец.

Закрываю глаза. Отлетаю в свои фантазии. Разговариваю с ней, рассказывая все, что никогда не получится сказать по телефону, наверное.

— Брат…

— М?

— В Админке конверты есть. Напиши… А она пусть тебе.

— Точно. Круто. Да…

И я пишу про себя письмо своей Царевне.

"Люблю тебя… Люблю. Люблю!"