Глава 41

Находиться наедине с Викторией, когда рядом нет Алексея, немного боязно. Я уже поняла, что она меня на дух не выносит, но не понимаю, чего добивается своим поведением. Хочет меня выжить? Так я сама уйду, как только мы вернемся в город.

– Что? – не выдерживаю ее ядовитый взгляд.

– Ты играешь в невинность. Но я вижу, как ты на него смотришь.

– Я ничего не иг…

– Заткнись! – Виктория срывается с места и резко хватает меня за руку. – Он не твой. Поняла?

Делаю глубокий вдох. Пропускаю ярость девушки мимо себя и тихо, но твердо сквозь зубы цежу.

– Руку отпусти.

Но Вика меня не слышит. Лишь сильнее впивается в мою кожу своими острыми ногтями.

– Ты думаешь, он всерьез? Он таких, как ты, меняет каждые полгода!

Поправляю свитер Князева на себе и спокойно говорю:

– Значит, у меня еще пять месяцев впереди.

Я не хотела играть в ее игры и отвечать ей тем же, но не могу отрицать, как меня забавляет реакция Вики на мои подобные ответы. Шах и мат, сучка.

И когда дверь кухни открывается, она отскакивает от меня, как от огня. Я морщусь, потирая руку, на которой остались кровавые ямки от ее ногтей. Как она с таким маникюром вообще живет?

– Все в порядке? – голос Алексея заставляет Викторию мгновенно натянуть маску и сладко улыбнуться.

– Конечно! Мы просто… обсуждали, что приготовить на обед.

Алексей посмотрел на нас обеих, но ничего не сказал. Когда он отошел выпить воды, Виктория противно прошептала мне на ухо:

– Ты пожалеешь.

И ушла, оставив меня стоять с дрожащими руками и страхом в глазах. Я правда начинаю бояться ее. Она ненормальная! Ведет себя как психбольная из-за мужика. Да к черту этого Князева! Пусть забирает. Лишь бы оставили меня в покое.

Прикрываю глаза на миг, чтобы успокоиться. Опираюсь об столешницу. Но перед глазами встают картинки, в которых Вика намеренно прикасается к Алексею, намеренно ищет его внимание.

И мне это не нравится.

Наверное, я просто успела привыкнуть к нам двоим. Все-таки мы жили в своем маленьком мире, узнавая друг друга с каждым днем и поэтому появление Виктории остро ощущается.

Алексей останавливается напротив французских окон, но взгляд его направлен на меня:

– Тебе здесь нравится?

Я смотрю на него, растерянно отвечаю:

– Да, здесь… красиво.

Его взгляд – оценивающий, почти незнакомый скользит по мне.

– Красиво , – повторяет он, и в его глазах что-то вспыхивает.

Его черные волосы еще влажные после душа, капли воды скатываются по шее, исчезая под воротником черной водолазки. От него пахнет гелем – свежим, с легкими нотами ментола, и чем-то еще, чем-то своим, отчего у меня предательски учащается пульс.

Дождь стучит по окнам, за которыми размытые силуэты сосен склоняются под порывами ветра. Я стою у стекла, следя за каплями, загрязняющими полный бассейн на террасе.

– Наши родители погибли вместе. В одной машине.

Голос Алексея прозвучал неожиданно тихо. Он подходит ближе, его отражение в стекле наложилось на мое. Перевожу взгляд на него. Он смотрит не на меня, а куда-то вдаль, за горизонт, где серое небо сливается с землей.

– Мой отец был за рулем. Ее отец – на пассажирском сиденье. Мамы – сзади.

Капли дождя за окном будто замедлились.

– Они возвращались с какого-то делового ужина. Было темно. Шел дождь... как сейчас.

Я почти не дышу. Князев впервые решил доверить мне самое личное. То, что отрывают от сердца только тому…, кому доверяют.

– Водитель фуры уснул за рулем. Вылетел на встречку.

Он замолчал. В стекле отражается, как его челюсть напряглась.

– Виктория и я... мы остались одни. В один день. В один час. Мы с Викой жили в этом доме вместе после похорон, – его голос звучит глухо. – Две недели она плакала по ночам, а я... я разбил все зеркала в доме. Не мог видеть своего отражения.

Я осторожно касаюсь его руки.

– Первый год я не мог заходить в их спальню, – продолжает он. – Пахло мамиными духами. Виктория спала там, на ее подушках.

– А потом?

– Потом..., – он поворачивается ко мне, и в его глазах есть что-то болезненное. – Она решила, что мы должны держаться вместе. Ей тяжело. Не будь к ней слишком строга.

Он резко выдыхает.

Я не знала, что сказать. В глазах Князева, Вика – жертва судьбы. Но будучи мужчиной, он не замечает женского коварства. Однако я не стану сеять раздор между ними.

Поэтому в знак поддержки сжимаю его ладонь в своих – большая, теплая рука, которая вдруг показалась мне такой беззащитной.

– Ты никогда не говорил об этом.

– Нет.

Он посмотрел вниз, на наши переплетенные пальцы. За окном дождь усиливается, но в комнате вдруг стало тихо.

Я не сдержала слез. Они покатились по щекам и тихо падали на ворот свитера. Князев увидел мое лицо и внезапно обнял с такой силой, что у меня перехватило дыхание.

– Ты первая, кто слушает, – шепчет он, уткнувшись в мои волосы. – Первая, кому не все равно.

– Спасибо, – прошептала я.

Я не вижу, но читаю удивление в его голосе.

– За что?

– За то, что доверился.

…

Виктория «случайно» опрокинула вино на меня во время обеда:

– Ой, какая я неаккуратная!

Я ничего не сказала. Лишь окинула ее ничего незначащим взглядом. Однако Князев неожиданно подошел ко мне с салфеткой в руках и начал аккуратно обмакивать пятно на белом свитере.

– Вика, будь внимательна.

Понимаю, что его свитер придется теперь отнести в химчистку, но как же я рада, что судьба сама наносит пощечины Вике без моей помощи.

Виктория поняла все, когда его пальцы задержались на моей коже дольше, чем нужно.

И когда пришла пора ужинать, она специально усадила себя между нами, касаясь руки Князева при каждом удобном случае.

– Леша, помнишь, как мы тут зимой оставались одни? Ты тогда так смешно упал в сугроб! – она звонко засмеялась, бросая косые взгляды на меня.

Мужчина лишь поднимает бровь:

– Ты забыла, что это я тебя тогда вытащил. Или память избирательна?

Я непроизвольно улыбаюсь, и Виктория сразу же меняется в лице.

После уборки на кухне (королевы же не моют посуду), я не удержалась от язвительного комментария под нос, мы устроились в гостиной. Мягкий свет торшера, плед с оленями, который Алексей почему-то хранит здесь, несмотря на весь свой брутальный имидж, и какой-то старый фильм с меланхоличной французской музыкой. Идиллия, если бы не одно «но» – Виктория.

Но к моему удивлению, она вдруг заявила, что уходит, мол голова болит, спать хочет. Натянутая улыбка, быстрый взгляд в сторону Алексея как будто проверяла, станет ли он ее уговаривать остаться. Он не стал. Просто кивнул:

– Спокойной ночи.

Дверь за ней закрылась.

Что ж, тем спокойнее.

Прошло минут сорок. Фильм догорает титрами, а я уже начала замечать, как взгляд Алексея становится все более... пристальным. Не просто смотрит – прожигает. От кончиков пальцев, случайно закатившихся под свитер, до колен, которые я по глупости не прикрыла пледом.

Я медленно поворачиваюсь к нему.

Он выглядит расслабленным, но это была та самая расслабленность хищника после удачной охоты – вальяжная, но готовая в любой момент превратиться в стремительный бросок. Неделя в городе, кажется, действительно вымотала его – тени под глазами, резче стали скулы, но здесь, за городом, он будто... оттаял.

– Когда мы вернемся... – его голос стал низким, с хрипотцой, будто он действительно только что проснулся. Пальцы, прежде просто лежавшие на моем колене, начали медленно вырисовывать какие-то фигуры – то ли буквы, то ли просто абстрактные узоры. Кожа под его прикосновениями горит.

Я приподнимаю бровь:

– Да?

– Я хочу, чтобы ты станцевала для меня. Снова.

Последнее слово повисло в воздухе слишком многозначительно.

«Снова». Как будто между нами уже была какая-то история с танцами. Как будто он помнит тот глупый вечер, когда я, слегка навеселе, решила, что умею танцевать.

Я прикусываю губу. Пальцы перестали рисовать закорючки. Вместо этого один из них, указательный, медленно проводит по внутренней стороне колена. Очень медленно.

Я резко вдыхаю.

Фильм закончился. Экран погас.

И в тишине стало слышно, как он говорит:

– Я хочу видеть, как ты двигаешься. Только для меня.

И вот что хуже всего – мне нравится, как это звучит.