Глава 10. Варя

8 октября 2019 года, вторник

Утром я проснулась одна на похолодевшем за ночь полу; и хотя была заботливо укрыта одеялом, меня удивило то, что Ярослав встал раньше, чем я.

Часы показывали всего половину шестого утра, куда он встал в такую рань?

Собираюсь перевернуться на другой бок, потому что он мог на самом деле встать куда угодно — попить воды, сходить в туалет или ещё зачем — но под боком шелестит что-то гладкое. Просовываю руку, и пальцы нащупывают сложенный пополам листок бумаги; мне становится не по себе ещё до того, как я его разворачиваю, потому то вряд ли Ярослав стал бы мне писать, если бы всё ещё был где-то в доме.

«Уехал разруливать проблемы. Сможешь добраться до универа сама?

P.S.: помни, что я сказал тебе вечером.

Я.»

Ну и что всё это значит?

Отшвыриваю лист подальше и падаю на правый бок — спиной к той части пола, где ещё совсем недавно спал этот самый «Я.»: понятно, какие проблемы он поехал разруливать — боялся посмотреть мне в глаза утром? Вечером всё выглядело каким-то нереальным, а утром обычно всё меняется — думаю, он ещё ночью понял, что совершил ошибку, но отпираться поздно, и поэтому он предпочёл сбежать.

А я и уши развесила.

Как бы я ни ворочалась в поисках удобного положения, заснуть мне больше так и не удалось; я встала совершенно разбитая, с кашей в голове и полным непониманием того, что происходит, и где нахожусь. Родителей дома уже нет — ушли на работу — а Глеб ночевал у друга, так что его ждать тоже не стоит; мне же ещё предстояло вернуться в дом Поляковых, чтобы принять душ и переодеться в чистые вещи, и на всё-про всё у меня два часа времени.

Я быстро закидываю в себя порцию бутербродов и запиваю всё это чаем, кое-как привожу в порядок волосы и минут двадцать трачу на поиски своей сумки. После запираю двери и несусь в центр, потому что у меня осталось полтора часа, из которых надо вычесть двадцать минут на дорогу до дома и ещё двадцать — на дорогу до универа. И ещё хотелось бы увидеть Ярослава до того, как я уйду на учёбу: пусть объяснит мне, что происходит.

До своей комнаты добираюсь в рекордно короткие сроки, и, запыхавшаяся, несусь в ванную, чтобы привести себя в порядок; из шкафа достаю первые попавшиеся вещи, сушу волосы и заплетаю косу — это быстрее, чем пытаться что-то изобрести. Учебники в сумку, тетради с домашкой тоже — осталось только поговорить с Яром. В доме полнейшая тишина, и я предполагаю, что он может спать, поэтому уверенно иду в его комнату; тихо приоткрываю дверь и просачиваюсь внутрь.

Ярослав действительно спит; его лицо расслаблено, и сейчас он больше похож на десятилетнего мальчишку, чем на парня, которому я отдала своё сердце. Он накрыт одеялом только по пояс, так что верхняя часть Полякова была совершенно голой. Я засматриваюсь на кубики на прессе, не боясь быть застуканной, и подхожу чуть ближе, чтобы погладить его по щеке и украсть лёгкий поцелуй — теперь мы квиты. Рука не поднимается будить его, так что я просто бесшумно выхожу обратно в коридор и покидаю притихший дом, надеясь, что после моего возвращения всё станет, как раньше.

По дороге меня снова догоняет Карина — Марк сегодня тоже оказался в состоянии нестояния — и мы просто молча идём вперёд.

— Что-то случилось, верно? — неожиданно спрашивает она, когда стену универа уже маячат на горизонте.

Хмурюсь, потому что не знаю, как рассказать о самом незабываемом вечере в моей жизни и при этом остаться уверенной в том, что мне всё это не приснилось.

— Не знаю, — это самый честный ответ, который я могла ей дать. — У тебя бывало так, что то, что должно радовать тебя, на самом деле угнетает?

— Ярослав тебя обидел?

— Хуже — в любви признался.

— А ты что?

— А я тоже его люблю.

Карина усмехается.

— Знаешь, папа учил меня не верить тому, что говорят до слова «но».

Очень мудро.

— Но у меня такое ощущение, что между нами что-то не так.

— Неудивительно, — фыркает девушка в ответ, и я торможу.

Она замечает, что я больше не иду за ней, поворачивается и натыкается на мой подозрительно прищуренный взгляд.

— Тебе известно что-то, чего я не знаю?

Карина подходит ближе и опускается на стоявшую неподалёку лавочку.

— Вчера вечером Ярослав был у Марка. Так уж вышло, что я подслушала часть разговора, и она мне совсем не нравится.

— Ещё бы, — вздыхаю. — Знаешь, что говорят о тех, кто подслушивает?

«Тот, кто подслушивает, хорошего о себе не услышит».

— В том и дело, что речь шла о тебе, а не обо мне.

Даже не знаю, что я собиралась сделать — сказать что-то или просто глубоко вдохнуть — но ни того, ни другого сделать так и не смогла, потому что меня переклинило.

Зачем Ярославу обсуждать меня с Марком?

— Ну! — От нетерпения даже притоптываю ногой. — Что он говорил?

— Что-то про то, что должен послать тебя, иначе у его отца и твоих родителей будут проблемы, — хмурится девушка. — Ярослав упоминал ещё и то, что не собирался тебя бросать, но теперь это не вариант для вас обоих.

Пытаюсь проанализировать информацию, но она никак не хочет сходиться с тем, что вчера сказал мне сам Ярослав. Я ведь дословно помню всё — только со мной он настоящий, а со всеми остальными претворяется; ещё он меня любит и никогда не обидит намеренно, но тогда почему он сказал Марку совсем другое? Всё это выглядело каким-то бессмысленным: что могло быть общего у его и моих родителей? Должна ли я подумать над этим сама или первым делом лучше поговорить с самим Поляковым?

— Мне кажется, вам обоим надо поговорить и прояснить всё, — читает Карина мои мысли. — Чтобы потом не вышло так, что он имел в виду одно, ты поняла совсем другое, а я выступила в роли испорченного телефона.

Киваю, потому что это разумно, и я сама склоняюсь к этому варианту — может, мы с Яром будем оба смеяться в голос над всей этой историей.

— Но вообще хочу дать тебе совет, хоть ты его и не просила: будь осторожна. — Почему-то эти её слова пугают меня больше, чем весь наш странный диалог. — Мажоры — это не парни с периметра, они не привыкли заботиться о чувствах других. Им запросто может наскучить что-то серьёзное и постоянное, потому что настоящие отношения не для них. Это твоя жизнь, и я не хочу в неё лезть — просто помни, что инъекция от разбитого сердца очень болезненная.

Снова киваю и продолжаю путь; слова девушки стоит воспринимать буквально — в «Утопии» действительно есть парочка не совсем законных, но часто используемых препаратов от ненужных эмоций. Беспокоит неуверенность? Одна таблетка, и о ней можно забыть. Есть страхи? Один укол, и все выступления на публику, которые раньше пугали, больше не помеха. Поговаривают, что укол, стирающий из сознания само понимание любви, действительно малоприятный, но я не хотела бы испытывать это на себе.

До дверей университета мы с Кариной доходим в полном молчании, и я стараюсь гнать от себя все мысли прочь, потому что о чём бы ни думала, всё обязательно возвращается к тому, что рассказала девушка. Уж лучше пусть в голове будет безопасный вакуум, чем раздражительно тикающая часовая бомба.

Первой парой по расписанию математика, так что у меня есть отличная возможность отвлечься — особенно когда Яр будет рядом; разумеется, я не собираюсь обсуждать с ним такие важные вопросы во время учёбы, но парень по-любому будет искушать меня просто своим невозмутимым видом. Я открываю тетрадь и пытаюсь вникнуть в суть темы про арифметические векторы — то есть зазубриваю определения, потому что понять всё это априори не способна — но звонок на пару меня перебивает. И моё волнение усиливается, когда в аудиторию входит преподаватель, но не Ярослав, который, кажется, впервые забил на учёбу с того момента, как мы стали жить под одной крышей.

«Так, спокойно, — пытаюсь мыслить объективно. — Скорее всего, он просто ещё не решил те проблемы, из-за которых оставил меня одну — не зря ведь он спрашивал, смогу ли я добраться до универа сама. Вряд ли этот вопрос встал бы, если бы у него была возможность освободиться раньше. Ну и не стоит забывать, что до конца учебного дня ещё далеко — может, он приедет ко второй паре!»

Всё это выглядело логичным в моей голове, если бы не одно «но»: ни ко второй, ни тем более к четвёртой паре Ярослав в универе так и не появился, и мне это не нравилось. Если бы я его не знала, то подумала бы, что он меня избегает, но парню было проще сразу высказать мне в лицо всё, что ему не нравится. В этом мы с ним были похожи — говорим в лоб, а уж потом разруливаем последствия, но как по мне, лучше быть предельно честным, причиняя другим боль, чем безбожно врать, делая всё хуже, чем есть.

В начале четвёртого у меня заканчиваются занятия, и первым делом я иду на парковку — проверять, может Ярослав хотя бы приехал за мной; но его белоснежной машины нигде не видно, и луч надежды, который ещё теплился во мне, погас окончательно. Я спешу домой, чтобы поговорить, наконец, и успокоиться, потому что ещё один час такого нервного маринада я не выдержу: хуже нет, чем сидеть и просто накручивать себя.

Я даже не захожу к себе переодеться — просто поднимаюсь в комнату Ярослава, которая оказывается пустой; его нет ни в ванной, ни в столовой, ни тем более в моей спальне, и я с подозрением спускаюсь в гараж. Машина на месте, а вот его мотоцикл исчез, так что не стоит искать его в доме в ближайшее время. Я не могла не заметить, что байком он пользуется только в тех случаях, когда взбешён, и Ярославу нужно куда-то деть всю дурь из его головы. Как ни странно, мотоцикл был самым безопасным способом сделать это, хотя уж лучше бы он крушил дома мебель — так он хотя бы на глазах, и есть возможность его успокоить. Но это ведь Поляков, он не любит показывать окружающим свои слабости, поэтому предпочитает скрыться.

Ярослав не появляется даже к семичасовому ужину, и я начинаю злиться, хотя единственная мысль в моей голове на тот момент «Кто теперь поможет мне с математикой?». Это глупо, но так проще отвлечься, поэтому весь вечер до десяти часов я трачу на то, чтобы самостоятельно попытаться разобраться в теме и сделать домашку. К одиннадцати глаза от усталости и недосыпа начинают слипаться, и я с остервенением захлопываю учебник и тетрадь: пусть Поляков делает, что хочет! И если ему действительно приспичит кинуть меня, значит, не такие уж сильные чувства нас связывают, и лучше узнать об этом сейчас, чем когда всё зайдёт далеко. Не разбирая постели, падаю на одеяло прямо в верхней одежде и просто отключаюсь, едва голова касается подушки.

Меня будит что-то очень лёгкое и едва ощутимое — что-то, похожее на дуновение ветра, но в моей комнате попросту неоткуда взяться сквозняку. Щурюсь и всматриваюсь в светящиеся на стене часы — половина третьего утра.

Вообще замечательно.

Собираюсь снова вырубиться, но на этот раз прикосновение к моему плечу было более ощутимым, и я резко сажусь на кровати, широко распахнув глаза.

— Привет, — тихо выдыхает Ярослав, прислоняясь своим лбом к моему.

От парня пахло сигаретами, алкоголем и мятной жвачкой, и я пыталась представить, где он нашёл такой коктейль.

— Привет, — отвечаю неуверенно, и пытаюсь скрыть свою радость от того, что наконец-то вижу его. — Где ты был?

— Это неважно, — качает головой и роняет её мне на плечо.

Он стискивает мою талию в объятиях так сильно, что мне становиться трудно дышать; я снова отчётливо чувствую отчаяние, которым веет от Ярослава, и меня это пугает.

— Тогда что важно?

— То, что я люблю тебя, и нихрена у меня без тебя не получается.

Облегчение тяжёлым одеялом накрывает меня, и я обнимаю парня в ответ.

— Я тебя тоже люблю, Яр.

Это правда; что бы там ни говорила Карина, такие чувства невозможно сыграть без фальши, а в словах Ярослава её не было ни капли — в этом я абсолютно уверена.

— У меня для тебя подарок.

Это было неожиданно. Парень включает ночник и лезет в задний карман; вытаскивает оттуда кольцо — не из золота или серебра, а простенькое прозрачное колечко с мелкими цветочками внутри, которые очень были похожи на фиалки, но они сюда точно не влезли бы.

— Оно сделано из эпоксидной смолы, — поясняет парень. — Увидел и подумал, что тебе должно понравиться.

Горло пережимает спазмом от нежности, поэтому я просто целую его и висну у него на шее, забывая и прощая всё на свете. После меня как маленькую укладывают спать, заставив переодеться, и я быстро засыпаю в коконе надёжных рук.

9 октября 2019 года, среда

Просыпаюсь я в половину седьмого утра — неохотно, со скрипом и снова в одиночестве. Понятия не имею, какие вопросы решает Ярослав, что для этого надо постоянно оставлять меня одну, но в любом случае он сказал бы, если бы хотел поделиться. Влезать в его душу с мылом я не собиралась, потому что не потерпела бы такого в свою сторону. Завтракаю одна, до универа снова добираюсь своим ходом — на этот раз без Карины — а у входа застываю, как вкопанная: Ярослав стоит возле своей машины и разговаривает с Марком. И судя по его лицу, у него было отличное настроение — непонятно только, почему он меня не подвёз, раз сам собирался на учёбу. Останавливаюсь неподалёку, не решаясь подойти ближе, хотя раньше с этим не было никаких проблем; вот Яр поворачивается, замечает меня и… никак не реагирует на моё присутствие. Вообще никак. Эмоций ноль — будто вообще в первый раз видит.

Это заставляет меня застыть на месте и растерянно нахмуриться: мы ведь несколько часов назад разговаривали, и всё было отлично — в чём же сейчас дело? Стоять посреди парковки и смотреть на парня, который сделал вид, будто не замечает тебя, было глупо, поэтому я просто пошла в сторону главного входа; проходя мимо аллеи, натыкаюсь на сочувствующий взгляд Карины и начинаю злиться.

— Я должна быть рядом независимо от того, что он говорит и как себя ведёт, — бормочу себе под нос, словно мантру, его же слова, топая в аудиторию на пару по вводной психологии. — Я же обещала не бросать его.

Конечно, в голове на тот момент всё выглядело гораздо проще, чем оказалось на практике: когда тебя в открытую игнорит человек, которого ты любишь, но ты не можешь вести себя так же, потому что связана обещанием — это больно. Я чувствую какое-то странное опустошение, когда думаю об этом, и единственное решение, которое приходит в голову — надо поговорить с мамой. Она ведь мама, её априори воспринимаешь как всесильного супергероя, способного разогнать любые тучи и залечить душевные раны.

Три пары проходят как в тумане; я старалась лишний раз не смотреть в сторону Ярослава, хотя его взгляды ловила на себе регулярно весь учебный день, и это выматывало. Скорее всего, он не собирается подвозить меня до дома, раз уж «прокатил» утром, поэтому я сбегаю с лекции, едва звенит звонок, чтобы не было соблазна поймать парня и потребовать объяснений. Сразу покидаю универ и топаю проторенной дорожкой в сторону периметра: сегодня снова останусь в родительском доме с ночёвкой, хотя по правилам такое запрещено.

Мама возвращается со смены около восьми вечера, и я бросаюсь обнимать её, словно уже одно это способно помочь мне чувствовать себя лучше. Я рассказываю ей всё — и про наши с Ярославом отношения, и про тот вечер в этом доме, и про отношение его родителей к нашей паре, и конечно про сегодняшнее поведение парня. Мама слушает внимательно, не перебивая, только иногда поглаживая меня по голове.

— А тебе не кажется, что этот мальчик просто играет с тобой? — задаёт тот самый вопрос, который я сама себе задать так и не решилась.

— Такое нельзя соврать, — качаю головой. — Не в том смысле, что невозможно — просто так убедительно врать нереально. К тому же, я знаю Ярослава — он предпочтёт высказать всё в лицо, а не вести двойную жизнь. Когда мы с ним конфликтовали, он ни разу не задумался о том, чтобы пожалеть мои чувства — просто говорил всё, что хотел.

— Я, конечно, не жила с ним под одной крышей столько, сколько ты; я вообще плохо понимаю, чего он хочет — как от тебя, так и от жизни, но я не думаю, что парни, подобные ему, способны на длительные отношения. Тем более, если учесть всё то, что ты мне только что рассказала.

— Тогда зачем он просил верить ему? — в отчаянии комкаю края тонкого свитера. — Его слова ведь выглядели как предупреждение — будто он знал, что всё случится именно так, как случилось.

Я вспоминаю слова Карины, и меня внезапно осеняет: ведь всё так и есть. Она ведь говорила, что подслушала разговор парней накануне — как раз после этого Ярослав приехал в дом моих родителей. Мысленно стукаю себя кулаком по лбу — как можно быть такой тугодумкой?!

— О, я знаю этот взгляд, — подводит итоги мама. — Теперь всё, что бы я ни сказала, ты просто не станешь слушать.

— Так и есть.

— Но ведь ты приехала сюда за советом, так?

— Да, и почему-то только здесь, разговаривая с тобой, я поняла, в чём дело.

— Но поделиться мыслями ты тоже не хочешь?

— Нет, извини, — качаю головой. — Не думаю, что Яру бы это понравилось.

Мама как-то обречённо улыбается и принимается за готовку, чтобы встретить папу.

— Просто знай, что я за тебя переживаю. Я в своей жизни тоже наделала немало ошибок и не хочу, чтобы с тобой было то же самое, но я всегда тебя поддержу.

Именно это мне и надо было услышать — что я не одна.

В девять приходит папа, и возвращается с гулек Глеб; мы вчетвером ужинаем, как в старые времена, и Глеб предлагает сыграть в «Монополию»: мы часто в неё играли, когда он был помладше. Это отличный способ забыть обо всём и потроллить брата, так что вечер, в общем и целом, выходит весёлым. Около двенадцати мы с Глебом всё-таки ложимся спать, и я вспоминаю то время, когда думала, что буду жить под крышей Вадима. Мы не разговаривали уже несколько недель с того момента, как он вылил на меня помои насчёт наших с Ярославом отношений. Конечно, мне было жаль нашей дружбы, но я не собиралась общаться с человеком, который не уважает мои решения.

Я почти засыпаю с этими мыслями, но внезапно заоравший на весь дом телефон пугает меня, и я подскакиваю на ноги.

— Выключи уже эту хрень! — злится Глеб, накрывая голову подушкой.

Испуганно хватаю телефон и с удивлением вижу на дисплее лицо Ярослава.

— Где ты? — слышу в динамике.

Ни приветствия, ни извинений за поздний звонок — только требование ответа, причём таким голосом, что у меня кровь стынет в жилах.

— У родителей, — отвечаю тихо, выходя на кухню и прикрывая в комнату дверь.

— Какого чёрта ты там делаешь?! Ты вообще в курсе, что не имеешь права находиться там не в выходные?!

— Я знаю, просто подумала…

— Сомневаюсь, что ты вообще умеешь пользоваться своей головой, — едко перебивает меня, и вдоль моего позвоночника прокатывается ледяной валун. — Короче так — даю тебе полчаса, чтобы вернуться домой. Мне насрать, как ты это сделаешь, но если к часу ночи твоя комната будет пуста, ты за оставшиеся пять лет больше ни разу не увидишь родителей.

Прежде, чем я успеваю вставить ещё хоть слово, Ярослав отключается, и меня начинает бить дрожь; его голос был вовсе не дружелюбным, так что я вполне себе верила в эту угрозу. Я быстро переодеваюсь и хватаю сумку, даже толком не причесавшись: сейчас без двадцати час, на улице темно, хоть глаз выколи, и я должна пройти почти половину города, шарахаясь от каждой тени, но страх не увидеть больше родителей пугает меня ещё больше. И пока я тихо прикрываю входную дверь, пряча ключи в кармане сумки, меня мучает всего один вопрос.

Что происходит?

Я добираюсь до дома Поляковых в рекордно короткие сроки, запыхавшись так, что, кажется, чувствую во рту медный привкус крови; решаю сразу пойти к себе, потому что адреналин как-то выветрился, и теперь страшно клонило в сон. Но я вхожу в свой персональный коридор и вижу полоску света из-под двери в комнату — это значит, что меня ждали на полном серьёзе.

Надеюсь, Ярослав объяснит своё поведение.

Вхожу и вижу такую картину — Яр сидит на стуле, задрав ноги на комод, и подбрасывает в воздух теннисный мяч: касаясь поверхности, он оставлял на ней едва заметные пятна, и кусочек потолка теперь был похож на далматинца. Я останавливаюсь, не зная, как начать разговор, а парень будто в упор меня не видит — совсем как тогда на парковке.

— Ну, надо же, ты успела, — лениво растягивает слова.

Вопросительно приподнимаю брови: он что, под кайфом?

— Ничего не хочешь мне рассказать? — складываю руки на груди и прислоняюсь плечом к косяку. — Что с тобой в последнее время твориться?

— Понятия не имею, о чём ты говоришь, — улыбается моей любимой кривой улыбкой, но глаза остаются холодными. — Со мной всё в порядке, а вот ты, кажется, забыла, где находишься — как и своё место в этом доме.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что ты живёшь под моей крышей и не имеешь права шататься, когда и где тебе вздумается.

При этом тон его голоса остаётся обманчиво безразличным, потому что за этим безразличием словно скрывается угроза; и меня это пугает, потому что от такой версии Ярослава я не знаю, чего можно ждать.

— Раньше у тебя с этим не возникало никаких проблем.

Я подозрительно прищуриваюсь, потому что не может любовь так быстро пройти — разве что её вообще не было. Мои глаза широко распахиваются — снова до меня долго доходит — потому что…

— Подожди-ка: так это твоя месть? Влюбить меня в себя, а потом послать куда подальше?

Лицо Ярослава кривится.

— Мне не было никакой нужды влюблять тебя в себя — ты и сама с этим неплохо справилась. Но да, ты права — это месть.

Я чувствую себя так, будто получила удар под дых: из лёгких выходит весь воздух, а я не могу сделать новый вдох.

— А как же тогда твоя просьба?

На этих словах он наконец-то переводит взгляд на меня; как-то нервно осматривается, вскакивает на ноги и раздражённо захлопывает дверь, затолкав меня в комнату.

— Это всё была часть плана, тебе ясно?

Это он меня или себя пытается убедить?

— И почему же я тебе не верю?

Нет, врал-то он очень убедительно, а вот его вспыхнувшие при этом огнём глаза, и нервно дёрнувшиеся губы говорили об обратном.

— Это твоя проблема, которая меня не касается, — пожимает плечами.

— Конечно, я ведь должна любить тебя, быть рядом и безоговорочно доверять, в то время как ты можешь вести себя как скот, — выплёвываю желчь. — Проваливай из моей комнаты.

— Это мой дом, — смотри на меня в упор сверху вниз. — Я хожу, где хочу. И будь осторожна со словами: сегодня ты спишь на мягкой постели, а завтра можешь переехать в пропахший бензином холодный гараж.

Его челюсть сжимается, когда он смотри на меня, будто Ярослав пытается сдержаться и не сказать ещё что-то, но это хорошо, потому что помоев мне уже хватило. Он выходит в коридор, громко хлопнув дверью, и я автоматически съёживаюсь и обнимаю себя руками, чтобы защититься от реальности, но в итоге меня кое-как спасает от неё одеяло, которое я натягиваю по самую макушку. Это же какая-то бессмыслица, разве нет? Хотя, может, это просто я — набитая дура, не осознающая уровень человеческого бессердечия, которое позволяет так убедительно сыграть влюблённость?

Вытаскиваю из-под одеяла руки и включаю ночник — как сделал это Поляков в прошлый раз; рассматриваю со всех сторон кольцо, которое он подарил мне, и мне начинает казаться, что я что-то упускаю из вида — что-то важное. Он ведь мог просто «напеть» мне про то, что бесконечно любит, кормить обещаниями про вечную защиту и заботу, но он ещё и подарки мне делал, и это выглядело нелогичным. Чего я не заметила?

Как ни стараюсь, заснуть не могу, хотя ещё совсем недавно едва могла стоять. На часах почти три ночи, а я лежу в темноте, пялюсь в потолок и пытаюсь не дать своим мозгам свернуться в узел. С остервенением откидываю одеяло и делаю ту самую глупость, которую девушки обычно делают, когда их всё достало — отчаянную и совершенно невменяемую. Поднимаюсь на второй этаж и тихо толкаю дверь в комнату Ярослава; не без зависти пару секунд наблюдаю за тем, как он спит — из источников света здесь только луна, заглядывающая в окна — а после осторожно забираюсь к нему под одеяло. Утром наверняка у меня из-за этого будут проблемы, но мне сейчас нужно чувствовать этого идиота рядом: может, он хоть во сне проболтается об истинных мотивах своего поведения. Ярослав будто чувствует, что я здесь; он обнимает меня, ни разу при этом не проснувшись, и это говорит мне больше, чем любые его слова.

Как бы заставить его признаться в том, что происходит на самом деле?

10 октября 2019 года, четверг

— Какого чёрта ты здесь делаешь?!

Секунду назад я ещё видела сон, а теперь резко сажусь и пытаюсь понять, где я. Ярослав буквально выпрыгивает из-под одеяла — наверно, целую вечность пытался выпустить меня из рук — и раздражённо ерошит волосы.

— И тебе доброе утро, — хмуро отвечаю, заваливаясь обратно на подушку. — Ночью ты не был против, чтобы я спала рядом.

— Если бы ты меня спросила, я вышвырнул бы тебя в окно.

— Да неужели? Тогда почему обнял меня, когда я легла? Знаешь, обычно люди не обнимают тех, кого ненавидят.

— Мне плевать, что ты об этом думаешь, ясно? Проваливай уже отсюда к чёртовой матери!

Я чувствую усталость; не физическую, а моральную, потому что эти эмоциональные качели уже вытрепали все нервы. То ненавижу тебя, то люблю, то снова ненавижу, но при этом не прочь потискать тебя, прикрывшись бессознательным рефлексом.

— Мне надоело, что ты корчишь из себя Билли Миллигана, понял! — Откидываю одеяло и встаю с постели, старясь, чтобы мой взгляд в сторону Полякова был как можно более холодным. — Я даю тебе последний шанс, чтобы рассказать мне всё, когда вернусь из универа. Если сегодня вечером не объяснишь, почему ведёшь себя как законченный придурок, можешь забыть о моём обещании!

Такие родные зелёные глаза напротив были полны раскаяния, но я не узнавала сегодня их хозяина. Конечно, его характер всегда был не сахар, но мне казалось, что мы научились быть друг для друга надёжной опорой и поддержкой, когда весь мир ополчился против нас. Другие сибариты из ближнего круга Ярослава смотрели на меня с презрением, но он смог заглянуть глубже — так же, как и я. Я влюбилась в человека, в которого не должна была влюбляться — об этом говорил каждый шелест листвы и дуновение ветра; влюбилась, потому что верила — мои чувства взаимны.

А сегодня он впервые сделал мне по-настоящему больно.

Нет, он и раньше пытался меня задеть, унизить, оскорбить — одним словом, сделать что угодно, чтобы указать на мой низкий социальный статус и моё место в его жизни. Но это было до того поцелуя на крыше и его ночного признания в том, что без меня у него ничего не получается, которые изменили буквально всё. Я поверила, хотя родители и лучший друг уверяли, что он сделает мне больно; я поверила, когда другие сибариты смеялись, утверждая, что Ярик «поиграет и бросит»; поверила, невзирая на убеждения лучшей подруги о том, что рано или поздно Поляков разобьёт моё сердце.

Поверила!

И неужели ошиблась?

Вылетаю из его комнаты, чтобы быстро вернуться в свою и привести себя в порядок; на кухне прошу тётю Валю приготовить мне что-нибудь с собой и уношусь из дома до того, как спустится Ярослав.

Не хочу снова видеть его недовольное лицо.

По выражению моего собственного лица Карина с лёгкостью догадывается о причинах, и её глаза буквально выкрикивают фразу «Я же тебе говорила!». Но я не в настроении препираться, поэтому просто иду рядом и слушаю её болтовню о том, что «Утопию» пора разнести в щепки. Ярослав снова пропускает пары, и я облегчённо вздыхаю: нам обоим нужно остыть перед разговором.

Если он вообще собирается мне что-то рассказывать.

Дурацкая математика со своими линейными уравнениями доводит до инфаркта, потому что меня вызывают к доске решать пример. Я слышу эти любимые многими преподавателями фразы о том, что таких, как я, «надо было выпускать из школы со справками, а не аттестатами» и «Ноль — это ваши знания по данному предмету, а не ответ». На своё место возвращаюсь красная, как рак, и одновременно в край раздражённая, потому что не обязана была рождаться с учебником по алгебре вместо мозгов.

К концу учебного дня я выжата, словно лимон; Карина ловит меня в коридоре и тащит в столовую, чтобы немного перевести дух — ну и потому, что нам обеим не особо хотелось возвращаться домой к своим самовлюблённым тиранам. Она пытается растормошить меня смешными рассказами из своей жизни, и за это я ей искренне благодарна, но когда у тебя в собственной жизни сплошная неопределённость и страх перед будущим, ничто не способно отвлечь.

— Как насчёт провести выходные в доме моих родителей? — неожиданно предлагает.

Предложение выбивает из колеи, но, может, это то, что мне сейчас нужно?

— Я должна подумать, — улыбаюсь одними уголками губ.

— Ну, или мы можем забросать яйцами машину Полякова.

Теперь я искренне смеюсь, потому что эта идея нравится мне больше.

После обеда мы обе расходимся в разные стороны, и я снова чувствую сожаление и какую-то безотчётную тоску, будто у меня что-то отобрали, а я даже не в курсе. Раньше я была полна надежд, вечно витала в облаках и любила свою жизнь, но Ярослав умудрился всё это разрушить. К слову сказать, стоило только подумать о нём, как я слышу за спиной скрип покрышек по асфальту и не успеваю пикнуть, как меня взваливают на плечо и тащат к машине.

— Поляков, ты совсем мозги растерял?! — верещу, отбивая кулаками ритм на его спине. — Сейчас же поставь меня на землю!

— Молчи, — рычит в ответ, оставляя отпечаток своей ладони на моей заднице, и я притихаю. — У меня выдался чертовски тяжёлый день, так что не доставай.

Меня бережно усаживают на пассажирское сиденье и даже ремень безопасности пристёгивают, а после Ярослав везёт меня по неизвестной мне дороге.

— Куда мы едем? — мрачно интересуюсь.

— Скоро сама узнаешь.

Больше он не сказал ни слова и на мои вопросы не отвечал, поэтому пришлось пока попридержать своё неуёмное любопытство и глухое раздражение. Поляков подъезжает к неприметному дому на самой границе центра и периметра и глушит мотор.

— На выход, — командует парень и к моему удивлению выходит сам.

Я следую его примеру и с растерянностью озираюсь по сторонам — никогда прежде не была в этой части города. Ярослав уверенно идёт прямо к дому и без стука распахивает входную дверь, пропуская меня вперёд. Внутри дом был полной противоположностью своему внешнему облику — дорогая мебель и всевозможная техника. А когда нам на встречу выходит Марк, я вообще перестаю что-либо понимать.

Может, Ярослав привёз меня сюда, чтобы убить, а Марк потом поможет ему избавиться от тела?

Не успеваю испугаться, потому что парень притягивает меня к себе и зарывается лицом в макушку — совсем как раньше.

— Ты хотела знать, что происходит, — бубнит в мои волосы. — А это единственное безопасное место для разговоров.

Выпутываюсь из его рук и отхожу на шаг.

Пусть сначала объяснит всё, а уж потом лапает — если ответы меня устроят.

— Тогда говори, в чём дело, или я ухожу.

— Не знаю, с чего начать, — потирает ладонью шею и косится в сторону Марка.

— Как насчёт начать с начала? И объясни, что он здесь делает.

Киваю в сторону его друга, который выразительно покашливает.

— Скажем так — я тут выступаю в роли феи-крёстной, — скалится во все тридцать два, будто и правда что-то хорошее сделал.

Ярослав хмыкает и усаживается на подлокотник дивана.

— Помнишь тот день, когда отец поддержал мою мать в том, что мы с тобой не пара? — Киваю: такое забудешь… — Так вот, тем же вечером он позвал меня к себе и пригрозил испортить жизнь твоим родителям, если я не сделаю так, как он хочет. Это сбивало с толку, потому что раньше его мало волновало то, где я, и с кем провожу время — особенно, если дело касается девушек. Он никогда не лез в мою личную жизнь, а тут выдвинул такой ультиматум, что мне стало интересно, с чего вдруг такие перемены.

— И тогда мы оба решили копнуть, — встревает Марк. — Его отец позвонил мне на следующий день и попросил убедить его послушаться и кинуть тебя, и я сказал об этом Ярославу. Он примчался после учёбы в мой дом, но мы мало что могли сделать, не зная всех переменных. И тогда нам всё объяснил Калугин — в грубой форме, разумеется, но два подбитых глаза дали ему понять, что так себя в приличном обществе не ведут.

Прыскаю со смеху: это они-то оба приличные люди?

— И что он сказал?

— Он намекнул, что моего отца ждёт полная задница, когда его отец обнародует данные о том, что твоё аккомодантство в моём доме сфабриковано.

— А разве это так важно? — Не понимаю… — Я ведь всё равно подхожу тебе на сто процентов.

— Да, но ты была распределена в мою семью до того, как стали известны результаты.

— Это что, так страшно?

— Ты реально не понимаешь? — вскидывает Яр брови, и я качаю головой. — Мы хоть и имеем определённые привилегии в этом мире, всё же «Утопия» играет роль Швейцарии, которая никому не даёт поблажек. А если людям станет известно, что один из директоров компании смухлевал, они начнут сомневаться в том, что это единичный случай. Вдруг руководители-самодуры наобум назначали аккомодантов в богатые семьи, и отсюда все проблемы? И именно поэтому в первые годы работы «Утопии» погибло несколько подростков с периметра — потому что её директора просто играли с чужими жизнями? Это будет подобно разорвавшейся бомбе, и все города ждёт хаос — в лучшем случае. В худшем — они потребуют провести результаты заново и в открытую — это значит, что данные всех аккомодантов и сибаритов будут обнародованы, а это никому не нужно.

— Вы вообще представляете, что тогда начнётся? — ерошит волосы Марк. — Нас ждёт полный абзац.

— Но при чём здесь я?

Мне всё ещё не понятно, почему я должна расплачиваться за всё это своими отношениями с Ярославом.

— Калугины заткнуться, если мы с Вадимом поменяемся аккомодантами, — безэмоционально отвечает Ярослав, но я вижу, что на самом деле ему больно.

И я его понимаю: он не хочет терять меня и при этом разрушать жизнь и карьеру отца. Так некстати вспоминаю Вадима, нашу с ним дружбу и надежды на будущее… А в итоге его сущность ужасала меня похлеще кровавых деяний Джека Потрошителя.

— И что же нам делать? Я не хочу жить под одной крышей с этим эгоистом!

— Боюсь, мы мало что можем, — качает головой Марк. — Пока что твой переход — единственный безопасный вариант.

— Должен быть другой выход, — не соглашаюсь. — Должно быть что-то, что сможет заткнуть Вадима, что-то такое…

Замолкаю на середине фразы, потому что в голове вспыхивает ещё одно воспоминание — слова Вадима о том, что я подхожу ему на сто процентов по результатам тестов. И то, что он планировал уговорить отца принять меня в его семью — сейчас он сам мог бы оказаться на месте Ярослава, если бы у нас всё получилось, и это вскрылось. И я не испытываю никаких угрызений совести, когда решаю поделиться этими знаниями со своей компанией.

— Ты ведь помнишь, что я собиралась перейти под крышу Вадима? — спрашиваю Ярослава.

Он кивает, а Марк наоборот хмурится.

— В каком это смысле «собиралась»?

— Мы с Вадимом дружили шесть лет и думали, что это неплохая идея — остаться вместе и после окончания школы, но тут вмешался Ярослав, и всё пошло наперекосяк. А после, когда Вадим приехал оповестить меня о том, что я не буду жить под его крышей, он сказал, что у нас сто процентная совместимость — но я видела свои результаты, и там было не его имя, а один аккомодант не может подходить сразу двум сибаритам.

Марк вскакивает на ноги и начинает нарезать по гостиной круги.

— Выходит, что Калугины тоже пытались подделать результаты — возможно, даже подделали — отсюда его уверенность в вашей совместимости. Если мы сможем это доказать, они не станут выдвигать официальных обвинений, потому что последствия заденут и их семью тоже.

— И как же нам это сделать? — спрашиваю, в основном, Ярослава, потому что он как-то подозрительно притих.

— Если они пытались подстроить это в стенах «Утопии», то там должен был остаться файл с подделанными результатами.

— Да, вот только для того, чтобы найти этот файл, нам придётся проникнуть в кабинет Калугина, — стискивает челюсть Марк.

— Вы серьёзно думаете, что от него не избавились? — фыркаю. — Это же прямая улика для обвинения!

— Он может удалить его хоть тысячу раз, — улыбается Яр. — Но в «Утопии» есть программа, которая фиксирует все действия — в том числе и удалённые. Нам нужно всего лишь найти в программе этот файл и восстановить его.

— Так чего мы ждём? — поднимаюсь на ноги.

Ярослав подходит ближе и осторожно обнимает за талию — боится, что снова оттолкну.

— Полегче на поворотах, Пуаро. — На губах парня растягивается моя любимая кривая улыбка. — Мы сами с этим разберёмся. Твоя задача ходить с несчастным видом и ненавидеть весь дом Поляковых.

— Почему ты раньше мне всё не рассказал?

— Потому что обида и разочарование на твоём лице должны были быть настоящими.

— Тогда зачем сейчас рассказал?

— Потому что… Чёрт возьми, я боюсь потерять тебя.

Прижимаюсь лбом к его плечу — вот теперь это мой Ярослав.

Но у меня всё ещё остался вопрос.

— А какая выгода отцу Вадима устраивать эти разборки? Вряд ли ему так важно, какая из девушек с периметра будет рядом с его сыном на время учёбы…

Яр запускает ладонь в волосы и активно их ерошит; а после ещё и по лицу проводит, и я понимаю, что ему всё происходящее тоже надоело.

— В следующем году будут проводиться выборы заместителя мэра нашего города; и если люди узнают, что мой отец причастен к незаконным махинациям, никто не станет выбирать его снова. А вот для Калугина-старшего это отличный шанс подняться, заняв место отца.

— Страшно подумать, в какое крысиное гнездо я могла попасть, — качаю головой. — Конечно, я и здесь не сказать, что бы была окружена друзьями…

— Намекаешь, что со мной тебе хуже, чем могло бы быть с Калугиным? — вскидывается Поляков.

— Ой, да ладно тебе! А то сам не помнишь, как вёл себя со мной несколько месяцев!

— О’кей, проехали, — машет рукой Марк. — Вы свои разборки можете и до дня свадьбы приберечь. Я постараюсь выяснить через отца, по каким дням Калугина не бывает в «Утопии», чтобы можно было в его кабинет попасть. А вы двое тем временем ведёте себя и дальше как два идиота и стараетесь не палиться, идёт?

— Спасибо, дружище.

Парни обнимаются, похлопывая друг друга ладонями по плечу, после чего Марк уходит на второй этаж, а в моей голове надоедливой осой крутится это словосочетание «до дня свадьбы».

— Что будем делать? — устало интересуюсь.

Марк ведь не серьёзно про свадьбу сказал?

Мысленно хлопаю себя по щекам и пытаюсь вернуться к насущным делам.

Я видела много разных фильмов с детективной подоплёкой, но никогда не думала, что моя собственная жизнь превратится в такую шпионскую короткометражку.

— То же, что и раньше — я тебя игнорю, а ты меня ненавидишь, — подсказывает Яр, падая на диван и закидывая ноги на спинку.

— А если мне захочется тебя пожалеть? Или я не смогу заснуть ночью?

— Исключено. До тех пор, пока не найдём файл, мы с тобой друг к другу больше чем на метр не подходим.

— А можно я тогда хотя бы у родителей поживу? Ты же знаешь, что из меня актриса та ещё — твой отец сразу меня раскусит!

— Послушай, — подскакивает ко мне и берёт моё лицо в ладони. — Нам нужно подождать всего пару дней. Мы с Марком проникнем в офис Калугина, получим доказательство подлога, и всё станет, как раньше.

Я даже представить себе не могла, насколько все эти взрослые проблемы могут выматывать; когда дети говорят, что хотят поскорее вырасти и стать самостоятельными, они просто не понимают, чего просят — просто добровольно отказываются от времени, когда от твоих решений ничего не зависит. Когда ты никому ничего не должен, и можешь просто быть самим собой, а не сражаться за то, во что веришь, и что любишь. Конечно, влюбиться в парня с периметра было бы много проще: его родители точно не были бы против наших отношений, да и самого парня вряд ли пришлось бы перевоспитывать. Но я уже влюбилась в мажора на свою голову, и при всём желании не смогу променять его на кого-то другого.

Мы ещё около получаса сидим в доме Марка в обнимку; оказывается, о нём никто не знал, потому что родители не контролировали расходы сына, который решил воспользоваться этим и сварганил себе тайную штаб-квартиру на границе с периметром. Формально этот дом, снаружи выглядящий как среднестатистическое жилище периметра, к нему и относится, но это только на руку. После Ярослав подвозит меня до центра и высаживает возле парка, предварительно проверив, чтобы поблизости не оказалось знакомых, и уезжает. Я не готова пока идти домой и снова видеть весь этот балаган, поэтому падаю на ближайшую скамейку и позволяю себе хотя бы пару минут ни о чём не думать. Вот бы было здорово, если б можно было собрать вещи и куда-нибудь уехать на пару денёчков — без разницы, куда, лишь бы подальше. Но в таком случае я брошу Ярослава, а ведь я обещала быть рядом…

Вздыхаю и плетусь в сторону дома Поляковых; сейчас почти пять, а у меня снова эта домашка по дурацкой математике, и Ярослава не будет рядом, чтобы помочь мне. Я приползаю в начале шестого, быстро перекусываю на кухне — парня нигде не видно — и иду к себе, чтобы позвонить Карине и узнать, не разбирается ли она в математике. И на моё счастье девушка соглашается помочь мне решить примеры прямо по телефону, попутно пытаясь объяснить, но мне всё было как об стенку горох. С домашкой я в общей сложности просидела до половины первого ночи, но сна не было ни в одном глазу, и я включила ночник, подаренный Ярославом: с ним было как-то проще представить, что парень рядом, если закрыть глаза. По комнате плавно и тихо плыли звуки Поляковской песни, которая потихоньку меня убаюкивала, и я, наконец, провалилась в сон.

13 октября 2019 года, воскресенье

— Варюш, передай Глебу ложку, — тормошит мама меня за плечо.

Я выныриваю из своих невесёлых мыслей, домываю тарелку и швыряю столовый прибор брату, который мастерски его ловит. В доме родителей я уже второй день, потому что ждать результатов в доме Поляковых невыносимо, а тут хоть немного получалось отвлекаться — не без помощи брата. Я до сих пор не знаю, пытались ли парни проникнуть в офис отца Вадима, или вся затея с треском провалилась. В любом случае, подробностями Ярослав со мной не делился, а подойти и спросить я не решалась, ибо не позволяла конспирация. Но вечером мне снова возвращаться в центр, и я искренне надеюсь, что поменяется хоть что-то.