Глава 11. Ярослав

11 октября 2019 года, пятница

Что чувствует зверь, когда его загоняют в угол? Наверно, тут важно знать, о каком именно звере идёт речь. Кролик прижимает уши и дрожит, что есть сил; ёжик выпускает иголки, но особого вреда тоже не причиняет. А вот волк или, скажем, медведь — это другое дело: может и в клочья разорвать того идиота, которому взбрело в голову вообще посягнуть на его территорию. Не то что бы я чувствовал себя медведем, но желание разорвать родителей в клочья очень уж сильно пекло грудную клетку. Когда кто-то решает, что имеет право распоряжаться твоей жизнью или — что ещё хуже — угрожает семье девушки, которая стала для тебя целым миром, ты подсознательно чувствуешь необходимость защитить своё.

Конечно, я понимал, почему отец так поступил — ему важно было сохранить свою репутацию, которой он не собирался жертвовать ради простой девчонки с периметра. Но для меня она уже давно перестала быть просто девчонкой — я готов был убить за неё кого угодно и сдохнуть сам, если придётся. Я не спорю, зависать в клубах с Марком и чувствовать свободу мне всегда было по кайфу; никто не требует от тебя никаких объяснений о том, где ты был, и почему твоя футболка провоняла женскими духами; не нужно никому отчитываться о том, куда ты пошёл и когда вернёшься; и самое главное — ты никому и ничего не был должен. Но я удивительно легко согласился расстаться с этой беспечной жизнью — в тот самый день, когда в очередной раз завалился в клуб, чтобы прикинуться перед отцом безразличным к Варе, хотя, подозреваю, что всё случилось гораздо раньше. Алкоголь на вкус казался прокисшей грязью, музыка напоминала удары кувалды о металлический гонг — особенно после пары бутылок вискаря — а девочки… Девочки — это вообще отдельная тема. Наверно, так это и работает: ты влюбляешься, видишь лицо какой-нибудь девушки и понимаешь, что тебя больше не вставляет, потому что она совершенно не похожа на ту, что пустила корни в твоём сердце. И клинит тебя на ней одной настолько, что ты готов отдать всё на свете, лишь бы она была рядом.

Видит Бог, я бы даже против родной семьи пошёл.

Но вот, в чём вся соль: когда отец позвал меня к себе и начал угрожать уничтожить жизнь родителей Вари, я понял, что в действительности не просто люблю эту смелую упрямую девчонку. Я сходил по ней с ума настолько, что готов был пожертвовать нашими отношениями ради её семьи — у Вари ведь ещё младший брат, которого тоже надо на ноги поставить, а без рабочих мест сделать это её родителям было бы проблематично. И когда Марк позвонил мне передать «наезды» моего отца, я подумал, что две головы лучше одной, и, может, вдвоём мы сможем что-то придумать. В конечном итоге я должен сказать «спасибо» этому уроду Калугину: если бы он тогда с довольной рожей не начал бы мне угрожать, я бы так и не узнал, из-за чего отец вдруг так озверел.

«Некоторые вещи не сходят с рук, Поляков».

Чёртов Калугин, сдержал-таки своё слово…

Я ведь знал, что отец предлагал Варе помощь — ещё в первый день после её переезда к нам: подслушал их разговор; и после он пару раз давал мне словесных лещей за то, как я к ней отношусь — вряд ли всё это указывало на его безразличие к судьбе простой девочки. И вдруг здрасте — «отвали-ка от этой простушки, сын, она тебе не подходит!» — ни разу не подозрительно, ага.

Но я настолько самоуверенный дебил, что даже после этого продолжал отталкивать свою девочку; видеть боль, разочарование и обиду в её глазах и знать, что ты приложил к этому руку — это хуже смерти. Я отталкивал её, хотя всё это время мог быть рядом, а она оказалась единственным человеком, который нашёл выход их ситуации. Будь моя воля, то в конечном итоге я бы просто взял её и свалил бы куда-нибудь на другой конец страны, прихватив побольше налички; но я знаю свою малышку — она ни за что не согласилась бы сбежать, если бы это как-то навредило её семье. В этом мы с ней отличаемся — я бы не стал помогать никому в этом доме, случись с ними что-то похожее.

На пары я сегодня снова не поехал — универ не развалится, если я пропущу ещё парочку лекций по матану; вместо этого решил нанести визит мэрии — поговорить с отцом и ткнуть носом в его собственное эго. Марк уже должен был быть в «Утопии» и выбивать из секретарши расписание руководителей — зная своего друга, могу с уверенностью сказать, что он уговорит её сделать не только это — если захочет. Как раз выхожу из дома, когда оживает телефон, и на дисплее вместо входящего от Марка я вижу звонок от Яна.

— Терский? — роняю вместо приветствия, зажав гаджет плечом и натягивая кожаную куртку. — Я думал, ты сдох.

В реале — последний раз я видел пацана на том дурацком вечере, который устроила маман; он и раньше-то не особо участвовал в наших с Климом безумствах, а тут и вовсе как сквозь землю провалился.

— Да, и тебе привет, придурок, — смеётся Ян, а я торможу на месте.

Терский меня только что подколол? Да это же сценарий для сериала «Секретные материалы»…

— Кто ты, и что сделал с моим друганом?

— Ладно, шутки в сторону — я слышал, ты по уши в дерьме.

— Надо же, как быстро слухи расходятся… Об этом что, в газетах написали?

— Ты в каком веке живёшь? Газеты уже давно стали ветхим папирусом. Я с Марком говорил.

А, ну теперь всё ясно — Клим решил весь отряд подтянуть.

Но мне дико другое.

— Уж не хочешь ли ты предложить свою помощь?

— Да, как раз это и собирался сказать, — поддакивает. — Климов поделился вашими планами вломиться в кабинет Калугина, и я в деле.

Ну, прямо чудеса в решете…

— Ты сам-то ничем не хочешь поделиться? Где пропадал всё это время?

Прыгаю в машину и завожу двигатель, который отзывается утробным рыком; выруливаю со двора и поворачиваю в сторону самого центра города.

— Не особенно, — усмехается трубка.

Я не настаиваю на ответе, потому что уже одно то, что Терский проявляет инициативу, дорогого стоит — раньше его интересовало только… Да хрен знает, интересовало ли его вообще хоть что-то в этой жизни.

— Дай угадаю — без девчонки тут не обошлось, я прав?

Если уж Варе удалось сделать из меня ручного щенка, который перестал лаять на прохожих, то почему бы другой девчонке не сделать из Яна социально адаптированного человека?

— Не твоё дело. — Ага, значит, я угадал. — Ну, и какой у нас план?

Роняю злорадный смешок.

— Указать сильным мира сего на их слабости.

И, пожалуй, начну-ка я со своего отца.

Терский отключается, пообещав подъехать в дом Марка после заката; мы с парнями частенько пропадали вместе ночами, так что подозрений со стороны родителей возникнуть не должно. Как только поговорю с отцом, собираюсь ненадолго похитить Варю и увезти куда-нибудь хоть на пару часов — я уже целую вечность не давал ей поводов краснеть, так что уже аж под кожей вибрирует. А вечером отвезу девушку к её родителям и встречусь с парнями, чтобы обсудить дальнейшие действия и закончить, наконец, весь этот дурдом. После этого уже ничто не заставит меня даже на секунду отвернуться от моей малышки — пусть хоть весь мир отправится к чёртовой бабушке.

Мэрию окружает двухметровый кованый забор с автоматическими воротами и двухфазная система охраны. Я проезжаю ещё двое ворот с магнитными кодовыми замками, но они не помеха, если твой отец — заместитель мэра, а охранники знают тебя в лицо. На подземной парковке практически нет свободным мест, но моё персональное в дальнем углу всегда пустует — раньше я часто тут тусовался. Даже не ставлю машину на сигналку, потому что если кто-то и рискнёт её угнать, дальше выезда с парковки он всё равно не уедет.

По коридорам шарится куча народа — наверняка предвыборная кампания идёт полным ходом; даже на верхнем этаже, где сидят только главы города и их ближайшие заместители и помощники, царил настоящий хаос. Дверь в отцовский кабинет открыта нараспашку, оттуда постоянно выходили и входили какие-то люди. Торможу как раз напротив двери и вижу телевизионную камеру — никак отец собрался давать интервью.

Очень клёвое время я выбрал.

Но уходить отсюда с пустыми руками тоже не собираюсь, так что устраиваемся поудобнее.

— Сын! — слышу голос отца.

Он стоит у своего стола и распахивает руки — я типа чё, должен к нему в объятия броситься? Не-а, ни за что.

— Я хотел с тобой поговорить, — прячу руки в карманах и остаюсь там, где стоял.

Отец понимает, что я не в духе, но ему нужно держать перед журналистами лицо, поэтому он просто выходит ко мне в коридор.

— Если ты пришёл сорвать мне интервью, то сразу предупреждаю, что эта затея ничем хорошим для тебя не закончится.

— Ты мне угрожаешь? — с весёлым смешком роняю.

На самом деле, мне фиолетово — даже если он реально угрожает; я всего лишь хотел донести до него информацию о том, что больше не намерен плясать под его дудку.

— А надо? — уточняет, и я фыркаю.

— Это ведь твоя любимая тактика ведения беседы с собственным сыном; ой, прости, я ведь тебе не сын — будь я твоим родным сыном, ты был бы посговорчивее.

— Да причём здесь это вообще?! — повышает голос и тут же нервно оглядывается. — Ты выбрал чертовски неудачное время для таких обвинений.

— Да, я заметил — разговор со мной у тебя всегда случается в неудачное время.

Даже сиди он сейчас дома в своём кабинете, всё равно нашёл бы причину отложить разговор — будто специально лямку тянет.

— Давай поговорим позже, — отрезает родитель и отворачивается.

Разгадываю его намерение смыться, но сегодня не тот день, когда я просто позволил бы ему это сделать.

— Мы поговорим сейчас — твоя камера никуда не денется. Ну, или я могу рассказать журналистам парочку интересных историй.

Полагаю, отец удивлён — вон, как лицо побагровело. Это явно связано с гордостью за то, что у сына прорезался голос, но точно не от злости. Не-а.

— Ты мне угрожаешь? — возвращает мои слова.

Понимаю, что разговариваю с ним в подобном тоне впервые, но он сам виноват.

— А надо? — копирую его вопрос всё с той же весёлой ухмылкой.

Ничто не способно испортить хорошее настроение, когда в бесящей тебя проблеме вдруг наклёвывается решение. Отец как-то подозрительно щурится — до него явно что-то начало доходить — и делает мне отмашку идти за ним. Мудрое решение: без него интервью всё равно не начнут, а я не собираюсь торчать здесь полдня и упускать возможность провести это время с Варей. Он распахивает дверь в комнату совещаний — какая ирония — и входит следом, плотно прикрыв её.

— Итак, я тебя слушаю.

Родитель занимает кресло во главе стола, а я сажусь по правую руку от него — чисто по привычке.

— Ты просил меня отказаться от Вари и поменять аккомоданта; знаешь, я голову сломал, пока думал, нахрена тебе всё это надо.

— Ну и как успехи? Надумал что-нибудь путное?

В его голосе сквозила неприкрытая насмешка, вот только ещё не известно, кто будет смеяться последним. Но и раскрывать перед ним сразу все карты я не собирался; для начала просто прикинусь идиотом — уж это-то у меня отлично получается.

— Нет, но я здесь не за тем, чтобы просить подсказку. Я хотел сказать, что мне насрать на то, зачем ты это делаешь — я никому не отдам Варю.

— Тогда ты просто не оставляешь мне выбора.

Он снимает трубку у внутреннего телефона — прикиньте, такие ещё существуют в подобных организациях в двадцать первом веке — и набирает чей-то номер, но дозвониться ему не удаётся, потому что я отсоединяю от телефона сетевой кабель. Лениво прокручиваю его в пальцах пару раз и демонстративно швыряю его себе за спину.

— Я ещё не договорил.

На лице отца желваки ходят ходуном, когда он стискивает зубы, но выдержка его не подводит — он медленно кладёт трубку обратно и складывает руки на столе, показывая, что готов слушать.

— Видишь ли, в чём дело — я решил, что мне надоело слушать твои команды — «принеси», «брось», «сидеть»… Я не цепной пёс, чтобы потакать твоим старческим причудам. Короче, вот что я предлагаю — ты оставляешь меня, Варю и её семью в покое, а я не раздуваю скандал в прессе — поверь, тем для этого предостаточно.

— Ты не понимаешь, что мне грозит… — потирает переносицу. — Калугин пригрозил обнародовать информацию о том, что я вписал Варю в твоё дело ещё до официального результата.

— А ведь так сложно было рассказать мне об этом в самом начале, да?

Я хоть и узнал об этом гораздо раньше, всё же… Чёрт, теперь я понимаю, что чувствовала моя малышка.

— Я не злодей — что бы ты там обо мне ни думал. — Отец поднимается на ноги и отходит к окну, за которым виден весь город — вплоть до окраины. — И Варе я никогда зла не желал, но иногда обстоятельства складываются против нас.

— Обстоятельства сложились против тебя, а не нас, — со смешком качаю головой. — И ты решил, что никому ничего объяснять не должен — просто сделал так, как было выгодно тебе одному. Как всегда, в общем. Ну, хоть где-то стабильность.

— Она в самом деле так важна для тебя?

— Больше, чем ты думаешь. — Отбиваю на столе пальцами барабанную дробь. — Больше, чем кто бы то ни было. Да и к тому же — разве не ты просил меня отвечать за неё головой тогда, в самом начале? Не ты обещал, что спросишь с меня в десятикратном размере, если я её обижу? Будем считать, что я слишком серьёзно отнёсся к твоим наставлениям.

— Я понимаю тебя, сын, но других вариантов не вижу.

— Зато вижу я. — Тоже поднимаюсь на ноги и шагаю к выходу. — Короче, свою позицию я озвучил — Калугин Варю не получит. Ты можешь помочь мне заткнуть всю их семейку или продолжать делать всё то, что делаешь, и катиться к чёрту, но тогда забудь, что у тебя был сын.

Отец явно пытается сказать что-то ещё, но я не собираюсь и дальше терять здесь время; спускаюсь обратно на парковку, прыгаю в машину и еду в универ — но точно не на пары. Просто пишу Варе сообщение, а когда она не отвечает — набираю номер.

— Поляков, ты совсем страх потерял?! — шипит в трубку. — У меня пара идёт! И у тебя, вообще-то тоже!

— Да наплевать, — весело отвечаю; всё сразу становится лучше, когда слышу её голос — даже если она злится. — Посылай всех нахрен и выходи на парковку. Даю тебе десять минут; если не выйдешь — я приду за тобой сам.

Посмеиваюсь, представляя, как она будет отпрашиваться у препода; она ведь вся такая правильная, ни разу ни одной лекции не пропустила — даже на подготовительную пару по физре пошла. Но она просто не знает, насколько это охренительно — нарушать правила: адреналин выжигает кровь в венах, и ты чувствуешь реальный вкус жизни. Включаю магнитолу так, что вибрируют стёкла, и отбиваю ритм на руле, поглядывая на часы: если она думает, что я пошутил, то мне придётся её разочаровать. Но Варя не подводит — показывается в дверях универа как раз в тот момент, когда я уже собираюсь пойти за ней.

— Я тебя ненавижу, — рычит девушка, запрыгивая в мою машину и убавляя звук музыки на абсолютный ноль. — Терпеть не могу врать, а из-за тебя сегодня годовую норму перевыполнила!

— А ты чего такая колючая? — пытаюсь выглядеть серьёзно, но ржач так и рвётся наружу. — Тебя что, парень не любит?

Варя бросает косой взгляд в мою сторону.

— Вроде говорил, что любит, но я с каждым днём всё больше в этом сомневаюсь.

Не сдерживаюсь и всё же фыркаю.

— Не бойся, крошка, сейчас мы это исправим.

Взгляд девушки моментально становится подозрительным, стоит мне только завести мотор.

— Что ты задумал? И куда собираешься ехать? У меня вообще-то ещё две пары впереди!

— Расслабься, дядя Ярослав освобождает тебя от учёбы на сегодня.

Вижу, что вся Варина ответственность встаёт на дыбы против моего щедрого предложения, но девушка проглатывает своё недовольство, нервно щёлкает ремнём безопасности и складывает руки на груди. Я включаю музыку обратно, только не так громко, и выезжаю с территории универа, весело насвистывая. Я хочу побыть с ней один на один, вообще без свидетелей, и знаю только одно место, где такое можно провернуть. Глаза Вари так смешно округляются, когда мы въезжаем в периметр, но не поворачиваем в сторону дома её родителей; а когда пересекаем окраину и выезжаем за пределы города, вообще откровенно нервничает.

— Всё-таки куда мы едем?

Только ещё шире ухмыляюсь в ответ на её вопрос, заставляя Варю ёрзать на сиденье. Вот показывается еле заметный поворот на старую дамбу — если не знать, куда ехать, его легко просмотреть — и сворачиваю на гравий. Гонять здесь на байке, конечно, удобнее, но вряд ли Варя согласилась бы сесть на моего железного коня. Когда выруливаю на саму дамбу, Варя изумлённо распахивает глаза; не успеваю остановить машину, как она уже отстёгивает ремень и выходит на заброшенную шоссейную дорогу.

— Ух ты!..

Девушка подходит к самому краю, наклоняясь чуть вперёд, чтобы посмотреть вниз; я знаю, что она видит — сносящую крышу высоту, которая пугает и притягивает одновременно.

Но лично я видел только Варю.

Она поворачивается, чтобы что-то сказать мне — наверняка пропищать что-нибудь про то, как удивительно это место и всё в таком духе — но натыкается на мой взгляд и замолкает. Из её глаз испаряется весёлость, уступая место печали, и я надеюсь, что она, наконец, понимает, что скучала по мне так же сильно, как и я по ней. Варя буквально в один шаг подскакивает ко мне, до боли стискивая руками, и роняет голову мне на плечо; она даже не дышит, пока я не сжимаю её в таком же стальном захвате, уткнувшись носом в её шею. Она поднимает руки немного выше — так, чтобы запутаться руками в моих волосах — и Варин свитер задирается достаточно, чтобы я задел пальцами открытый участок кожи на её спине. Она дёргается, как от удара током — мои руки слишком холодные, а тело девушки по температуре напоминало кипяток — но не отстраняется. На свой риск тяну руки выше, открывая чуть больше, чем есть, но когда Варя не возражает и на это, запускаю руки под её кофту по самые локти. Пальцы медленно касаются её лопаток и позвоночника, осторожно пересчитывают рёбра, пока тело девушки в моих руках слабеет, и я конкретно кайфую, потому что до этого максимум, что она мне позволяла — это обнять её перед сном.

Поверх футболки, конечно.

Но когда Варя становится на носочки, потягиваясь выше, и я чувствую её губы на своей шее, понимаю, что впервые в жизни она меня реально удивила. Она была готова переступить через собственные страхи, чтобы быть ближе, потому что любит, а я был готов потерять её по этой же причине — значит, наши чувства как минимум настоящие.

И я чертовски прав, что сражаюсь за них.

Честное слово, я никогда не собирался брать Варю силой, но сейчас едва не разложил прямо на своём капоте; может, она и не была бы против, но я бы в собственных глазах выглядел мразью. Так что от облегчения аж выдохнул, когда задний карман джинсов чуть не разорвал входящий вызов от Климова. Варя смущённо улыбается, отходя чуть в сторону, и в её глазах я читаю удивление — будто она сама от себя не ожидала такого безропотного подчинения. Притягиваю девушку к себе, пока Клим отчитывается в том, что спёр график посещений руководителей «Утопии», и иногда целую её сводящие с ума губы.

— Я не понял, — ворчит Марк — видимо, услышав характерный звук. — Ты там что, на два фронта работаешь, что ли? Вот же лисья морда! Я тут перед кем распинаюсь?

— Хорош истерить, — усмехаюсь в трубку, целуя Варю последний раз; она наверняка слышала слова друга и теперь медленно краснела. — Захвати с собой Терского по пути в бункер — он тоже изъявил желание помочь.

— Ну, вообще-то, я уже здесь, — отбирает Ян телефон Клима. — И пока ты там тискал свою девушку, мы уже половину плана разработали.

Затыкаю парней на полуслове и со смехом отключаюсь. Варя смешно розовеет, безропотно садится в машину и на этот раз даже не спрашивает, куда мы едем. Торможу у дома её родителей; девушка пытается расспросить меня о том, что мы собираемся сделать, но я убеждаю её не забивать себе этим голову и хорошенько отдохнуть. Намекаю на то, что ей было бы неплохо переехать жить в мою комнату, на что она краснеет ещё сильнее и пробкой выскакивает из машины. Выруливаю в сторону центра и усмехаюсь.

Девчонки…

Энергия впервые за последние несколько лет бьёт из меня фонтаном — настолько, что эйфория, вырубив к чёртовой бабушке инстинкт самосохранения, уговаривает меня вломиться в «Утопию» прямо сейчас, а не ждать какого-то подходящего дня. Но я не собираюсь разрушать тот мир, который с трудом создал вокруг себя — не без помощи Вари — поэтому велел себе заткнуться и подождать до разговора с парнями.

Марк и Яр обнаруживаются в гостиной; после нашего вчерашнего разговора друг решил, что этот дом грех оставлять себе одному, когда у друзей «такое днище в личной жизни», поэтому мы окрестили его бункером и решили использовать в те моменты, когда нужно поговорить без свидетелей. Никто из наших родителей не был в курсе, что этот дом вообще существует, а если бы и знали — никогда бы не нашли.

— Ну, и каков план? — начинаю с порога, скидывая куртку. — Что удалось узнать?

— Только то, что этот упырь в «Утопии» практически каждый день топчется — будто знает, что мы в гости собираемся, — швыряет Клим расписание Калугина на стол. — Есть окно в среду, но оно слишком маленькое, чтобы успеть найти файл в программе и восстановить его.

— «Утопия» официально работает до восьми, — подключается Ян. — Но если уговорить наших отцов взять нас с собой — притворимся, что вникаем в суть их должностей — то появиться около двух часов во вторник, пока они будут на совещании.

— Чёрт, опять пары пропускать, — ворчит Марк.

— Как будто ты до этого их посещал, — угарает Ян.

И пока они спорят, я не свожу удивлённого взгляда с Терского: что его девчонка с ним сделала, что он таким активным стал?

— Ну а что насчёт выходных? — уточняю. — Не может же он сутками пастись в своём кабинете!

— В субботу он тоже там, а в воскресенье в «Утопию» «и мышь не проскочит», — закатывает глаза Клим. — Это если цитировать слова секретарши.

— А если стащить отцовский пропуск? — Ян наклоняется над столом, развернув расписание. — И пройти по нему в воскресенье? Никто ведь не может запретить руководителю прийти в корпорацию, если ему «припекло».

— Ну да, и подставить чьего-то старика под удар, — качаю головой. — Да и выглядит это подозрительно — нас даже зелёная секретарша раскусит.

— Не согласен, — ухмыляется Марк. — Насчёт того, что она зелёная. Видел бы ты её…

— Заткнись! — обрываю на полуслове, тыкая в его грудь пальцем, и друг падает в кресло.

— Чёртов Калугин, — потирает шею Ян, опускаясь на диван. — Чтоб он медным тазом накрылся.

— Аминь, — кивает Клим.

— Значит, остаётся только вариант с совещанием, — комкаю расписание в шар и точным движением руки отправлю через коридор и кухню прямо в мусор.

— Походу, роль пессимиста на себя придётся брать мне. — Терский скалится уголком рта. — Кто-нибудь подумал, что будет, если Калугин нас поймает?

— Я могу дать ему в жбан, — прикидывает «варианты» Клим. — И всего делов. А ещё лучше — привяжем его к стулу, и пусть ублюдок из первого ряда наблюдает за тем, как его карьера катится к чёрту.

— Я «за», — поднимает Ян обе руки.

Теперь роль пессимиста я готовлюсь принимать на себя.

— Слушайте, пацаны, я вам, конечно, признателен за помощь, только никак не могу въехать, нахрен вам всё это надо? Это моё дерьмо, которое вас никаким боком не касается, я сам должен его разгребать. Поймите меня правильно — я рад, что не один, просто… Скажу честно — тебе, Клим, я сотню раз в челюсть прописать хотел — до такой степени ты, придурок, меня бесил; а тебя, Терский, и по сей день раскусить не могу — то ты в одну точку таращишься, то помогать рвёшься…

Парни переглядываются.

— А ты почему вдруг решил за Варьку с собственным отцом бороться? — ухмыляется Марк. — Раньше как на неё наезжал — аж стены ходуном ходили — а теперь любого в асфальт закатать готов.

— Это ты мне щас в любви признаёшься? — ржу.

Клим швыряет в меня декоративную подушку, которую я отбиваю на полпути.

— Не дождёшься, Поляков — я себя для девушки берегу.

— Надо же, я думал, клубные цыпочки тебя давно испортили, а ты всё ещё в списках благородных девиц числишься, — конкретно угарает Ян, и я ржу ещё громче.

Но ржач заканчивается, и остаётся настоящее.

— Тогда ждём вторника, — подвожу итог. — А я пока должен ещё одно дело разрулить.

— Оп-па, секреты пошли, — хмурится Терский. — Слышь, Клим, этот гад тебе, походу, изменяет.

— Сейчас не до шуток, — машу рукой. — Я собираюсь узнать, кто мой настоящий отец.

Климов застывает с раскрытым ртом — видимо, подавившись алфавитом — а Терский присвистывает.

— Я опять всё веселье пропустил, да?

Фыркаю.

Как раз наоборот — веселье только начинается.

— Поделись потом, чё как, — обалдело роняет Марк, когда я прихватываю куртку и покидаю бункер.

Киваю на ходу и снова прыгаю в машину; есть только один человек, который может дать мне ответ на этот вопрос — хотя она упорно утверждает, что понятия не имеет. Как вообще можно было изменить собственному мужу чуть ли не в брачную ночь? Ведь, если учитывать, что отец даже не догадывался о том, что я могу быть не от него, значит, по срокам всё сходилось.

Вот же с… падшая женщина.

Домой добираюсь к семи вечера — семейный ужин как раз в самом разгаре; без оттяжек вхожу в столовую и с удивлением вижу там Варю, которая с раздражением ковыряется в тарелке с салатом. Но это ещё не всё — за столом помимо матери сидели ещё дядя, Эвелина и мать её — Оксана Дмитриевна. Она была вторым по счёту человеком, которого я хотел бы никогда не видеть в этом доме. К счастью, она редко к нам заходила — только если ей было что-то нужно.

Судя по всему, она снова чем-то хвасталась — учитывая, что в столовой был слышен только её голос; и да, я не ошибаюсь — госпожа Лаврентьева рассказывала о чудесах нынешней косметики, которая была доступна исключительно для элиты. Едва разговор заходит о том, как много она всего добилась, и как жалеет, что связала свою жизнь с моим непутёвым дядей, я собираюсь её заткнуть, но не успеваю, потому что она снова меняет тему разговора.

— А это и есть аккомодант твоего сына, Лена? — с явным снисхождением окидывает Варю с ног до головы; мать с презрительной усмешкой кивает головой. — Какое жалкое зрелище… Я вижу, дела совсем плохи, раз нынче всякий сброд в семью принимают.

У меня просто отключаются тормоза; мало того, что мать заставила Варю вернуться — а я уверен, что это она — так ещё и притащила сюда эту шкуру, которая не только её собственного брата грязью поливает, но и раскрыла рот в сторону Вари.

Но девушка меня опережает.

— А знаете, что вижу я? — без спроса встревает в разговор, и я понимаю, что её реально припекло — вон, как глаза полыхают. — Я вижу женщину, которая выглядит намного старше моей мамы, хотя по факту моложе её на пять лет — это при том, что мама даже особо за собой не ухаживает. А учитывая то, как яростно вы скупаете любые кремы, маски и скрабы, обещающие вечную молодость, а так же учитывая ваши материальные аппетиты, смею предположить, что вы бы очень хотели завлечь в свои сети рыбу покрупнее. Но вот беда — с вашими нынешними данными никто, кроме Виктора Анатольевича, который, несмотря на свой жизненный опыт, такой же наивный валенок, как и я — надеюсь, вы простите мне мою прямоту? — не смог бы полюбить вас, ибо даже голенище сапога выглядит привлекательнее.

Хрен знает, как я в этот момент сдержал свой дикий ржач над выражением лица Оксаны, а заодно и Эвелины: Варя просто сделала мой день.

— Господи, Варя, как ты можешь говорить такие вещи! — пытается пристыдить её дядя Витя, но мою детку слишком занесло, чтобы она адекватно реагировала на замечания в свой адрес.

И я не могу не заметить, что дядю совершенно не зацепил стёб в его адрес — потому что Варя сделала это не со зла, и мы оба это понимали.

— Я не сказала ни грамма неправды, иначе бы Оксана Дмитриевна обязательно меня поправила; даже больше того — смею предположить, что она согласна со мной, оттого и молчит. — Варя выдерживает паузу, чтобы перевести дух после своего монолога и обращается теперь уже только к госпоже Лаврентьевой: — А теперь советую вам хорошенько подумать, Оксана Дмитриевна, и ответить самой себе — хотите ли вы иметь врага в моём лице.

Можно ли было любить эту занозу сильнее? Оказывается, ещё как можно! Подсаживаюсь к Варе, прихватив её подбородок пальцами, чтоб не смогла увернуться, и демонстративно целую в губы — кажется, я окончательно довёл присутствующих до инфаркта, ну и похрен.

— Моя девочка! — похвала выходит немного самодовольной, потому что она сто пудов набралась таких оборотов от меня. И пока Варя обалдело смотрит на меня во все глаза, я, чтобы не тянуть резину, поворачиваюсь к матери. — Ну и раз уж у нас тут сложилась такая атмосфера для откровенных разговоров, не хочешь ли ты поделиться, кто тебе меня заделал?

От удивления рты раскрылись у всех — кроме Вари, которая уже была в курсе истории моего рождения, и матери, явно желающей, чтобы я провалился под землю.

— Ну и шутки у тебя пошли, племянник, — пытается разрядить обстановку дядя.

— Это шутка, только если тебе смешно, — говорю совершенно серьёзно, притягивая Варю к себе — мне надо за что-то держаться, если вдруг занесёт. — А вот лично мне уже хочется с родным папочкой познакомиться.

Варя возится у меня под боком — очевидно, чувствует, как накаляется обстановка; на этот раз ни у кого не остаётся сомнений в том, что моя просьба — не шутка и не капризное желание воспользоваться ситуацией и опустить мать. Хотя с последним я бы поспорил.

— Ты не мог выбрать другое время для своих идиотских разборок? — шипит родительница.

— Чтобы ты снова получила возможность съехать с темы? Ну, уж нет. Мне нужны свидетели — для надёжности. А теперь отвечай на вопрос. Ты уже и так конченная в моих глазах, не опускай свою планку ещё ниже.

Мать тяжело вздыхает, но даже сейчас, при всех присутствующих, не выглядит раскаивающейся. Оно и понятно — будь я таким же эгоистом, я бы тоже глазом не моргнул.

Даже не так — я был таким эгоистом, потому и не удивляюсь.

— Значит, хочешь знать, кто твой отец… — Она неожиданно ухмыляется. — Как угодно. Тем более, ты всё равно почти каждый день со своим единокровным братом общаешься…

Мозг работает со скоростью калькулятора; Терский отпадает сразу, потому что мы с ним зависали не так уж и часто.

Остаётся один-единственный вариант.

— Да ты гонишь… — ошалело роняю, неосознанно вскакивая на ноги.

Климов — мой настоящий отец?!

Марк — мой единокровный брат?!

А я-то думал, что меня уже ничем удивить нельзя…

— Нет, это чистая правда, — елейно улыбается мать, и меня начинает мутить. — Кстати, Андрей в курсе, что ты его сын. Но ты хоть раз видел его в этом доме? Дай-ка подумать — никогда! Ты ему не нужен — мы это выяснили ещё в тот день, когда я пришла сказать ему о том, что у нас будет ребёнок. Ну как, полегчало?

Хмыкаю, и усмешка получается циничнее, чем надо.

— Думаешь, я поверю в то, что отрицательный герой в этом фильме не ты? Женщина, которая чуть ли в брачную ночь прыгнула в койку к другому — а может, так и было, откуда мне знать — упрекает чужого мужа в нежелании признавать ребёнка от любовницы. Да ты ещё большая лицемерка, чем я думал.

Резко отодвигаю стул, который не удерживается и грохается на пол, и вылетаю было из столовой, но привязанность не позволяет мне просто уйти, поэтому оборачиваюсь и протягиваю руку в сторону Вари. Девушка с готовностью выскакивает из-за стола, будто только этого и ждала, и уверенно вкладывает свою ладошку в мою руку.

— Почему ты здесь? — рычу на ходу.

Злость не даёт мне разговаривать нормально и думать трезво, но я пытаюсь хотя бы отвлечься — правда, не рассчитал и ступил на скользкую дорожку.

— Твоя мать позвонила и сказала, что сегодня не выходной день, так что я не имею права находиться в доме родителей, — вздыхает Варя. — Мне пришлось вернуться. Знаешь, я почти уверена, что она слово в слово повторила то, что ты сказал мне в прошлый раз.

Последний комментарий пропускаю мимо ушей: у меня на это были причины, и Варя об этом прекрасно знает.

— Почему ты не сказала, что я привёз тебя к ним и разрешил остаться?

Девушка хмуриться.

— Не хотела подставлять тебя. Ну, знаешь, мало ли…

Торможу, к чему она оказывается не готова и врезается носом в моё плечо; разворачиваюсь к ней, и по губам против воли расползается довольная ухмылка.

— Я в тебе не ошибся.

Она хочет спросить, что я имею в виду, но не успевает, потому что перевожу тему — я всё ещё не остыл.

— Ты уже перетащила свои вещи ко мне?

— Я думала, ты пошутил.

Дохожу до двери, ведущей в гараж, с растерянной девушкой на буксире и вхожу в полутёмное помещение. Настроение, ровно как и ощущения, меняется, подсказывая, что это идеальное место для того, чтобы вогнать Варю в краску ещё разок — даже если я этого не увижу. Закрываю двери и толкаю её назад, прижимая спиной к металлической поверхности; слышу, как бешено колотится сердце девушки под моей ладонью, и ловлю себя на мысли, что ещё никогда никого не хотел так, как сейчас хочу её.

— Вообще-то, я серьёзен, как никогда.

— Люблю тебя, — слышу обезоруживающее и роняю голову девушке на плечо.

Я сдохнуть готов за эти два слова.

— Ты моё «до» и «после».

И я, скорее всего, закрепил бы эти слова чем-нибудь весомым, но вначале должен поговорить с Марком.

— Идём, отвезу тебя к родителям, — тяну её к своей машине. — Нечего тебе тут без меня делать.

Варя безропотно садится в салон, и за всю дорогу не говорит ни слова — лишь иногда дотрагивается до моей руки, лежащей на коробке передач; осторожно выдыхаю, отмечая, что дурь из головы вроде вышла, и укладываю ладонь на её бедре. Мы вместе уже месяц, но это всё равно кажется мне каким-то странным — дотрагиваться до Вари и где-то на уровне инстинктов понимать, что она моя — во всех смыслах.

Ну, почти во всех, но это ненадолго.

Не могу отпустить девушку без пытки, захватив в плен её губы и лишив кислорода; чувствую её пальцы на своей шее, и кожу прожигает напалмом, стирая все ощущения — кроме тех, что позволяла чувствовать она сама. И только когда я окончательно остываю, позволяю ей выйти — совершенно потрясённой и с дико горящими глазами.

Вот теперь можно сосредоточиться на насущном.

Клим ворчит, когда я звоню и прошу его приехать в бункер, но через полчаса его машина тормозит возле дома. Он вваливается в гостиную в спортивных штанах и футболке — будто я его из постели вытащил — и хмуро изучает моё лицо.

— Я так понял, мне лучше сесть, — хмыкает с явной издёвкой и падает в кресло; а когда сажусь я сам, он скалится ещё сильнее. — Что, совсем всё плохо? Тебя подкинули инопланетяне? И почему здесь только я — где Терский?

— Хочу сначала поговорить с тобой — с глазу на глаз.

В моём голосе нет и тени насмешки или хотя бы намёка на то, что я собираюсь как следует над ним приколоться, и Марк хмуриться.

— Ну дык говори уже, а то выглядишь так, будто мать свою грохнул и хочешь попросить меня помочь тебе спрятать её труп.

— Я знаю, кто мой отец, — пропускаю его подкол мимо ушей.

— Если это Калугин, я буду ржать — без обид.

— Не такого ответа я ждал от брата, но да ладно, — хмыкаю и тут же мрачнею.

Клим несколько секунд напряжённо пытается уловить суть моего ответа, и я понимаю, что шестерёнки в его голове малость проржавели — даже до меня быстрее дошло. Но своё обещание друг сдерживает — разражается громким ржачем на весь дом.

— Да ты гонишь! — выдавливает между приступами смеха.

— Я матери то же самое сказал, — фыркаю.

Вряд ли Клим за это пропишет мне в челюсть — не я ведь уломал мать сходить налево и сделать меня от чужого мужика — но лучше быть на чеку.

А когда Марк перестаёт угарать, и я начинаю подозревать, что сейчас он трезво посмотрит на вещи, друг меня удивляет — снова.

— Ну, тогда я просто обязан помочь брату начистить авторитет Калугина!

Теперь скалюсь уже я — за последнюю неделю мы и без всякого родства умудрились стать если не семьёй, то чем-то похожим, а теперь и сам Бог велел.

— Если честно, я думал, ты мне рожу подправишь, — вопросительно выгибаю бровь.

— Я бы подправил её твоей матери и своему папаше, но да ладно. А теперь я предлагаю захватить Терского и отметить это дело в каком-нибудь клубе.

— Только без баб, Клим, я теперь человек семейный, — угараю, но говорю совершенно серьёзный.

Я своё чудо ни на одну драную кошку не променяю.

Пока Марк пытается растормошить по телефону сонного Яна, а тот шлёт его нахрен и ворчит, что «в гробу он видел наш клуб», я набираю Варю, потому что и так уже достаточно далеко её оттолкнул. Девушка ещё не спит и как будто ждёт моего звонка, ибо трубка отвечает после первого гудка. Она пытается выведать, что да как, но я упорно храню молчание: меньше знает — крепче спит; плюс, если кто-то из моей семьи решит выведать у неё что-то о том, чем я сейчас занят и где пропадаю, ей не придётся врать, что она ничего не знает.

Она не должна попасть под удар.

Варю такой расклад ожидаемо не устраивает. Она пытается надавить на мою жалость и воззвать к совести — это ведь она подкинула нам идею по расправе над Калугиным — но я не гнусь, и девушка с раздражением отключается. Буквально секунду думаю над тем, чтобы перезвонить и рассказать, но отвешиваю себе мысленного леща: она потом поймёт, что я всё сделал правильно.

— Ну чё, погнали? — скалится Марк. — Терский нас у «Джокера» ждать будет.

— Ты в этом ехать собрался? — тычу в его сторону ключами от машины.

На мне тёмно-синие драные джинсы, белая футболка и чёрный пиджак — сойдёт — а вот Клим фейс-контроль не пройдёт в своих домашних трениках.

— Чем тебе мой прикид не нравится? — хмурится друг, но я вижу, что он просто стебётся.

— Тем, что ты выглядишь так, будто за свои шмотки с алкашами дрался.

Клим угарает, но кивает.

— Щас заскочим до меня, приоденусь — повод стоящий. Ты ж на колёсах?

— А то ты мою тачку у входа не видел.

— Ну, там стоит чьё-то ржавое ведро, но я думал…

— Всем бы на таких вёдрах гонять! Вали уже давай, — перебиваю, а то так и застрянем тут до утра.

Выходим на улицу и расходимся по машинам; еду следом за Марком, прикидывая, что могу столкнуться в его доме с отцом — нашим общим — и понимаю, что конкретно сейчас к такому повороту не готов. И ещё не в курсе, как это всё в голове распределить — Климова с Поляковым; один воспитал, а благодаря другому я на свет появился — хрен знает, кто из них главный. Откидываю голову назад — всё это может подождать и до лучших времён — до завтра, например.

Или до никогда.

Во дворе Климовых торможу и на вопросительный взгляд Марка качаю головой; тот поджимает губы, но не настаивает — понимает, что к чему. Друг — точнее брат, но с этим тоже ещё предстоит разобраться — скрывается в доме, пока я разворачиваю машину; моргаю, а он уже возвращается, и я осознаю, что тупо вырубился — устал как собака за эти несколько дней. Хотелось затащить Варьку под одеяло и… нет, не переспать с ней, а просто тупо выспаться, зная, что она рядом. Клим теперь был одет в чёрные джинсы и моднявый вязаный свитер, а чёрные «Найки» начищены до блеска.

Пижон хренов.

Терский топтался у входа в клуб, полируя задницей капот своей «Мазда 6», и по его лицу было видно, что он хотел бы быть где угодно — только не здесь.

— Сдохли вы там, что ли? — ворчит друг, пока мы паркуем тачки. — Меня до костей пробрало, пока вас дождался.

— Не трясись, сейчас отогреем, — усмехаюсь.

— Точнее, отжарим, — ржёт Марк, и мы с Терским давимся воздухом. — Эй, да не в этом смысле!

Переглядываемся с Яном и конкретно угараем, без проблем попадая в клуб, и поднимаемся на второй этаж, который Марк успел застолбить на нас троих: хотелось отдохнуть, но и видеть никого не хотелось, так что отдельная зона — решение всех проблем.

— Что за повод хоть? — интересуется Ян, провожая глазами официантку, принёсшую ром.

Кошусь в сторону Климова.

— Ты ему не сказал?

— Хотел сделать сюрприз, — пожимает плечами Клим. — Слышь, буддист, оказывается, мой отец — это отец и Ёрика тоже, так что…

— Бедный Ёрик, — заканчивает на свой лад Терский и принимается ржать, а потом до него доходит. — В смысле?!

— В коромысле, Терский, — закатываю глаза. — Я ж говорил, что собираюсь биологического отца искать.

— Вот те раз, — чешет затылок, хмурится и окидывает нас с Марком взглядом по очереди. — Но всё ж нормально?

Это он на мордобой между нами намекает? Надо же, совсем как я.

— Нормально, дружище — это не подходящее слово, — морщится Клим. — А вот «зашибись» сюда как раз вписывается. И вообще, мы сюда бухать пришли или где?

Хмыкаю, потянувшись за своей порцией рома, и чокаюсь с парнями.

— Слушайте, может, я тоже ваш брат? — задумчиво рассматривает Терский алкоголь на дне после четвёртого бокала.

— Это с чьей же стороны? — уточняет окосевший Клим.

Не считал, сколько он выпил, но точно больше чем мы с Яном вместе взятые.

— Хз — может, тоже по бате.

— Для этого мой папаша должен был дважды налево сходить — причём в две разные семьи и почти одновременно. Не, исключено.

— Значит, по матери, — не сдаётся друг.

— Ну да, и моя мать тебя твоему отцу подкинула, — ржёт Марк. — Но даже если и так — ты всё равно брат только мне одному.

— Как же с вами скучно, — вздыхает Терский, подперев щёку кулаком.

Ещё секунда — и пацан кулем валится на левый бок на бархатный диванчик.

— Готов, слабачок, — скалится Климов и поворачивается в мою сторону. — Вот по тебе сразу видно — мой кровный родственник.

Киваю, но говорить о том, что едва притронулся к первому бокалу и больше не пил, даже не думал — обидится.

Он, когда бухой, такой ранимый…

Интересно — то, что я добровольно готов сейчас сбежать отсюда, говорит о том, что я старею?

Но нет, я не ухожу — и так парней почти забросил, как Варя в моей жизни появилась; вливаю в себя терпкую янтарную жидкость и смотрю под ноги сквозь стекло — на тех, кто отжигал на танцполе на первом этаже. Наверно, алкоголь начинает действовать, потому что я вижу среди извивающихся тел и своё собственное — отрываюсь в самом центре в компании красотки, но лица её не вижу, потому что каждый раз девушки были разные. Это как промотать в голове чуть ли не половину жизни, которая была проведена вот так — среди таких же зарвавшихся подростков, в полном пофигизме. Сейчас смотришь на себя «того времени» и думаешь, что те года можно было прожить и по-другому — мудрее, что ли. Самому воспитать в себе ответственность, серьёзность и нормальное отношение к людям, чтобы потом, через несколько лет, быть достойным той девушки, что была сейчас рядом.

— Ты чего скис? — падает рядом тело Клима и закидывает руку мне на плечо. — Не рад брату?

— Да это здесь при чём? — морщусь и тру лицо руками. — Ты никогда не хотел что-то в своей жизни поменять?

— Ты про Варьку, что ли? — раскусывает мои мысли. — Хотел, конечно. Но сейчас не хочу об этом думать — и тебе не советую. Хоть один вечер побудь ты просто пацаном, а не пацаном с кучей проблем.

Хмыкаю, потому что совет, в общем-то, дельный — может, хоть так немного в себя приду. Я позволяю Климову споить себя — просто чтоб мозги отключились — а под утро мы втроём садимся в такси. Ну, то есть, сажусь я, а Клим вваливается, прихватив с собой Яна; сначала хотели отвезти Терского домой, но потом подумали и решили, что это всё так нудно, а уже хотелось просто где-нить упасть. Так что, посовещавшись, мы решили заночевать у Клима — то есть, Клим сам так решил, а я просто махнул рукой и на всякий случай кивнул за Яна. И если завтра с утра он начнёт выёживаться, ответ будет один — нехрен было нажираться до поросячьего визга, коли пить не умеешь.

Во дворе Климовых из машины вываливаемся уже втроём, потому что тут не знаешь, как своё собственное тело до кровати дотащить, а на шее ещё и Терский висит. До комнаты Марка добираемся без приключений — даже не разбудили никого; я просто сгружаю Яна в кресло, где он сворачивается в клубок — Боже, какая прелесть… — а сам занимаю стоящий неподалёку диван, чтобы вырубиться на ближайшие часов двенадцать, не меньше.

12 октября 2019 года, суббота

Просыпаюсь от чьего-то скулежа, но мозг ещё вне зоны доступа, так что я прячу голову под подушкой; моё тело благим матом орёт о том, что я хреновый хозяин, и к тому же ни черта не выспался — снова. Кидаю взгляд на наручные часы — когда я успел стащить футболку? — и понимаю, что проспал где-то часов восемь от силы. Уже час дня, и я мог бы поехать куда-нибудь — к Варе, например — но не хочу встречаться с ней, пока не буду уверен, что всё позади.

И что никакой урод не попытается снова отнять её у меня.

Жаль, Клим не держит в комнате домкрат — он бы сейчас пригодился; со скрипом отжимаюсь от поверхности дивана, и спину простреливает короткий укол боли: восемь часов в одной позе на коротком неудобном диване — то ещё удовольствие, но в одну кровать с Климом я бы и под дулом пистолета не лёг. Валю в душ, где перестаёт звенеть в ушах, зато желудок дико орёт и требует чего-нибудь получше пары бутылок рома. Возвращаюсь в комнату Марка «в чём мать родила» — эти тюлени всё равно будут спать ещё часа два — и роюсь в шкафу брата: у нас почти одинаковый размер. Сгребаю чистые вещи — последнюю рубаху у нищего отжимаю, какой же я негодяй… — и выполняю парочку простых упражнений, чтоб немного размять затёкшие мышцы. Отжимаюсь от пола, а вместо гантелей использую связку учебников — надо же, от них реально польза есть, кто бы мог подумать. И когда голова достаточно проясняется, иду искать… хм… своего отца.

Дичь-то какая.

Сегодня суббота, Климов-старший должен быть дома, хотя кто его знает — может, он на пару с Калугиным сутками стены в «Утопии» подпирает… Чем вообще там можно столько времени заниматься? Аккомодантов специалисты распределяют только раз в году — что они в остальное время-то делают?

Андрей Евгеньевич обнаруживается в столовой — в компании тишины и… самой настоящей газеты. Отрывает свой взгляд от текста, замечает меня, но ни одной эмоции я на его лице не увидел — только вежливая улыбка.

— Доброе утро, Ярослав. — Переводит глаза на настенные часы и усмехается. — Хотя, вообще-то, уже день. Видать, хорошо с моим сыном ночью погудели?

— А, то есть, вашим сыном всегда будет только он один? — не сдерживаюсь.

Чесслово не хотел начинать разговор с таких слов — и тем более таким тоном — но это его замечание почему-то выбесило в край. И вот теперь, к слову о птичках, на его лице отобразился весь спектр эмоций — от недоверия и шока до удовлетворения и принятия.

— И что же Лена наплела тебе обо мне?

Наплела… Конечно, я не собирался слепо верить всему, что наговорила вчера мать, но в данном случае я не верил обоим — пока что — так что мне интересно послушать вторую версию.

— Да ничего особенного, — пожимаю плечами. — Всего-то сказала, что я тебе нахрен не нужен.

Климов понимающе хмыкает.

— Ожидаемо. Даже здесь пытается всё в свою пользу вывернуть.

— Там уже давно хоть в узел свернись — клеймо на клейме, — отмахиваюсь. — Так как? Мне ей верить, или вам ещё есть, что сказать?

— Только то, что она сама просила меня не вмешиваться в твою жизнь.

А вот это уже интересно.12727c

— Я смотрю, у вас с этим проблем-то не возникло — жили себе восемнадцать лет, ничем не интересовались, не пытались поговорить…

— Твой отец отлично о тебе заботился, сын, — кивает головой. — У вас с ним были прекрасные взаимоотношения; даже когда он узнал, что ты ему не родной, не отказался от тебя — разве можно придумать родителя лучше? Ты рос в полной и почти нормальной семье, и я подумал, что твоя мать в какой-то степени была права: я не должен причинять тебе душевную травму. И разбивать вашу семью тоже не хотел.

— Возможно, вы не в курсе, но мы были семьёй совсем недолго, — усмехаюсь, хотя мне совсем не смешно. — Я ненавидел сначала отца за то, что он меня бросил, потом мать за то, что она думала только о себе, а после — их обоих. Я полжизни чувствовал себя никому не нужным, а вы тут заливаете мне про семейное счастье.

— Я старался не лезть в чужую семью — тем более, когда меня об этом так «вежливо» попросили. Если бы я знал, что у вас происходит, возможно, я бы поступил иначе.

Пытаюсь представить, как бы я сам поступил, окажись на его месте — и не получается; всё-таки прав был отец: чтобы в этой области что-то понять, надо самому стать отцом.

Интересно, Варя согласится мне с этим помочь? J

— Но теперь, раз уж ты всё знаешь, не хочешь ли попробовать… познакомиться? — Климов пытается подобрать слова, потому что, походу, мы оба не знаем, как теперь себя друг с другом вести. — Я не жду, что ты прямо сейчас начнёшь называть меня отцом, но, возможно, однажды сможешь.

Он протягивает мне руку, на которую я тупо смотрю секунд десять; разве это хреново — иметь двух адекватных отцов? Раз уж мать у меня бестолковая, то может хоть ими получится компенсировать…

Пожимаю предложенную руку, и отец смущённо улыбается.

— И как же мне к вам обращаться?

— Ну, во-первых, на «ты». А как именно — решай сам, я приму любой твой выбор. Но сам хотел бы звать тебя сыном, если ты не против — я, как ты справедливо заметил, и так восемнадцать лет был лишён этой привилегии.

Хмыкаю на такое предложение, но киваю.

— Идёт.

— Чёрт возьми, я сейчас расплачусь, — бурчит за спиной проснувшийся Клим; рожа его была помята основательно, и выглядел он так, будто ему не надо было вчера так активно бухать. — То есть, расплакался бы, но у меня в башке кто-то роет котлован под пять сотен гектар торгового центра, так что… я вас всех ненавижу.

— Кто ещё в курсе, что я твой сын? — спрашиваю… Андрея — пока и так сойдёт. — Должен ли я фильтровать базар перед тем, как обратиться к тебе?

— Ой, тебе не по барабану ли? — кривится Марк. — Ещё думать о том, что этим можно кого-то задеть… Подумаешь — будто ты первый левак на всём свете.

— Да, я тоже люблю тебя, брат, — ржу.

— Да, в общем-то, среди моих все в курсе, — хмурится Андрей.

— Видел бы ты выражение лица матери вчера вечером, когда она узнала, — угарает Клим. — Я думал, она от злости прям тут концы отдаст.

— Не думаю, что мой сын должен так высказываться в адрес своей матери, — качает головой отец семейства. — Она имела право злиться на меня.

— Может тогда мне тоже стоит?

— А может, вы оба заткнётесь уже? — ворчу, перебивая обоих.

Детский сад.

— Ты ещё с мелкой не знаком, — роняет смешок Марк, шарясь в холодильнике. — Она к бабушке на выходные укатила. Я скажу ей, как вернётся обратно. Вечно просила адекватного старшего брата — будет ей адекватный.

Конечно, я был в курсе, что у Клима есть младшая сестра — кажется, она в третий класс в этом году пошла. Будет забавно, если она разделит мнение матери.

— Кстати, — продолжает свой монолог. — Сегодня суббота — чё делать будем?

— Можно у меня порубиться в приставку, но я не хотел бы появляться дома до понедельника или хотя бы вечера воскресенья.

— Тогда предлагаю завалиться к Терскому — сразу, как только это туловище очнётся — и проверить его выдержку на прочность, — скалится брат. — Чтоб пацану жизнь малиной не казалась.

Видит Бог, я согласен на что угодно.

Главное, эти три дня протянуть — дальше всё будет в норме.

Уж я постараюсь.