Глава 30

— Наглая воровка! Да как ты, блять, посмела в МОЙ клуб явиться? А? Да ещё и обчистить! МЕНЯ! Совсем страх потеряла? — весом своим многотонным наваливается, ещё напористей вдавливая в зеркало. Так сильно, что я начинаю задыхаться.

— Я не знала… клянусь! — попыталась оправдаться.

Но какие тут оправдания? Перед психом…

— Врёшь, — хрипит, захлебываясь в собственной ненависти, а затем слегка хватку ослабляет, но я всё ещё продолжаю дрожать, обнимаясь со стеной, чувствуя будто край раковины уже насквозь живот распанахал.

Ещё секунда, и я слышу, как угрожающе клацает пряжка ремня, заставляя меня бояться ещё больше.

— Оторва бесстыжая! Сейчас мы тебя по полной проучим! — шипит на ухо, а затем… жадно облизывает шею, от ключицы до мочки, отчего по всему телу пробегают волны покалывающих мурашек. — Кого ещё обокрала?

Не дожидаясь ответа, он резким рывком срывает с груди блестящий топ, ошарашенно наблюдая за тем, как из лифчика ворованные кошельки градом сыплются.

— Поздравляю, девочка! Ты только что себе могилу вырыла. Собственными руками.

Первый удар ремнём приходится по ягодицам.

Вздрагиваю. Взвизгиваю. Насквозь прокусывая ещё даже не поджившие ранки на губах.

Не больно, на самом деле.

Я бы даже сказала… приятно.

Что?

Какого дьявола?

Мне… приятно?

Рудковский снова хватает меня за волосы, перебрасывает локоны на левое плечо и очень нежно проводит вдоль позвоночника кончиками пальцев, порождая бешеные волны озноба в области горячих прикосновений. А я, прикрывая голую грудь руками, невольно взвизгиваю, закатываю глаза, чувствуя, как голова идёт кругом.

Дыхание учащается. Пульс тоже. А трусики пропитываются влагой.

Я. ПРОСТО. СОШЛА. С УМА.

Словно сахар, растаяла в кипятке. Оказывается, психи тоже бывают чувственными. А Рудковский… он реально сумасшедший! То бьёт, то целует… То ведёт себя настолько нежно, что рыдать от желания хочется.

Но до конца я растаять не успела. Резкий замах ремня и в спину словно шаровая молния ударила.

Я закричала, прикусив язык до солоноватой горечи во рту, снова навалившись на зеркало, услышав его властное и резкое:

— Руки!

Но я не спешила подчиняться, так как впала в какой-то странный ступор.

Тогда он снова помог, разлепив и бросив мои руки «по швам».

Меня колотило как при гриппе, когда Рудковский, яро выругавшись, словно хищный зверь набросился на мою обнаженную грудь обеими руками смяв мягкие вершины до рези в сосках.

Он резко притянул меня к себе спиной, прижав к своему красивому, ароматно пахнущему смокингу, с ещё большим напором принявшись массировать одну из самых чувствительных зон тела. Схватил сосок, зажал между пальцами, покрутил. Я даже ругнулась от столь мощных, ощущений.

Мне должно было быть больно! Но боли не было…

Возбуждение блокировало боль.

Оскар замычал, теперь уже ртом набросившись на мокрую от пота шею, кусая дико, страстно, вгрызаясь в нежную плоть зубами, клеймя моё тело засосами, словно законную собственность, вместе с этим продолжая делать массаж груди.

Я даже сама не заметила, как невольно начала бедрами подмахивать, потираясь о его горячий бугор, который, надменными толчками врезался в податливые ягодицы.

Моя бедная грудь уже покрылась розовыми пятнами и саднила, но, если честно, я не хотела, чтобы мажор останавливался. Тогда он резко схватил край моей, и без того крохотной юбки, рванул вверх к животу и дерзко выругался, увидев полупрозрачные кружевные стринги.

В отражении запотевшего зеркала, я невольно столкнулась с его бешеными глазами, в которых вовсю бушевало пламя похоти.

Испугалась. Затряслась, как кролик, зажатый в тисках опасно змея, и снова получила удар ремнём. Только теперь уже по оголенной коже ягодиц.

— Ты плохая девочка! Плохая!

Ещё один удар. И ещё два. А за ними — целая череда шлепков.

На глазах уже слёзы брызнули, но адреналин, с примесью возбуждения заглушил истинную боль.

Потому что я хотела! Я хотела сильней, грубей, жёстче! Чтобы отшлепал! Сильно отшлепал! Не жалея!

Его бешеная грубость уж не на шутку заводила. Ведь он… такой красивый, опасный, немерено богатый и рожей прекрасный. Ходячий идеал. Мечта.

Отшлёпанные ягодицы охватила жгучая боль, а затем я услышала звук расстегивающейся ширинки, шуршание упаковки с презервативом, и стук собственного, бешено бьющегося сердца.

Я удивилась ещё больше, когда Оскар, неожиданно вдруг, опустился на колени, раздвигая мои ноги ещё шире, и жадно облизал каждую ссадину на попе, оставленную ремнём.

Похотливый стон вырвался из моего рта. Выгнув поясницу, запрокинув голову к потолку я чувствовала, как быстро сгораю от желания. Буквально горю! Он продолжил вылизывать раны, пока я выгибалась навстречу его горячему языку, готовая душу дьяволу продать лишь бы снова почувствовать этого поганца внутри себя, слившись с ним в единое целое.

Кончик шаловливого языка, настойчиво проник в пульсирующее желанием лоно, двигаясь сначала медленно, а затем постепенно набирая скорость, врезаясь жёстко, властно, до предела.

Теперь я уже реально кричала, не думая даже о том, что в уборную может кто-то зайти. Теперь он брал меня языком, доводя до эйфории, не давая кончить. Мои колени дрожали, я задыхалась, а по щекам струились обжигающие кожу слёзы.

Господи!

Кажется… я влюбилась.