Глава 42

— Надлом ребра, отёки, гематомы, ссадины, мелкие порезы. Ещё и болевой шок. Поправится. Придётся несколько дней полежать. Но вы не волнуйтесь. Ничего серьёзного. Организм молодой, крепкий. Худенький правда, но крепкий. Сильная девочка. Ваша супруга? — я притворилась, что сплю, а сама в полудрёме слышала, как молодая врач-травматолог мой неутешительный диагноз зачитывает, откровенно флиртуя с Рудковским. Они за дверью стояли, а я уже в палате с «гипсом» лежала, с головы до ног утыканная иголками.

— Нет. Не супруга. Девушка.

— М-м-м, понятно. Не волнуйтесь вы так. Нестрашно. Кстати, что произошло?

— Да вот, с лошади упала. Покатались, называется. Лучше бы в кино сходили. — Ляпнул первое, что на ум взбрело. А я отчего-то даже невольно улыбнулась. Он ведь такой лапочка, когда психа выключает. Заботливый. Обходительный. И безумно щедрый.

Но я всё ещё злилась, естественно. И ещё долго буду.

«До первого примирительного секса», — хохотнуло ненормальное внутреннее «Я».

Пообщавшись с врачом Оскар вернулся в палату. А я глаза закрыла, изображая «красавицу» спящую. Не хотелось сейчас ни перед кем отчитываться. Особенно перед ним. Одного лишь хотелось, чтобы он посидел рядом. Просто посидел… Молча. И за руку подержал. Как в красивых мелодрамах. Поплакался, покаялся, извинился, осознав, что жить без моих красивых глаз не может.

Так и случилось. Я даже вздрогнула, когда парень бережно за руку меня взял и губами осторожно нежной кожи коснулся, прошептав чуть слышно:

— Прости, лапочка. Прости…

В больнице я провела ровно три дня. За это недолгое время мне значительно полегчало. Отеки спали, синяки немного рассосались, даже аппетит начал возвращаться. Оскар, слава богу, не просиживал свои аппетитные ляхи сутками напролёт в палате, трясясь за каждый мой выдох. Бизнес ведь такое дело! Два раза в день навещал. Утром и вечером. А я всегда спящей притворялась. Потому что злилась и обижалась, не хотела с монстром разговаривать, пока не остыну. К тому же знала, что если глаза открою — он моментально в следователя превратится.

Когда от боли в рёбрах остались всего лишь воспоминания, а я спокойно, без рези в глазах, начала с постели подниматься и заново учиться ходить, решила сестру проведать. Она этажом ниже лежала.

Медсестра одобрила мою просьбу покинуть отделение, поэтому через несколько минут я уже напротив огромной стеклянной стены стояла, с ноющей болью в сердце смотрела сквозь прозрачный барьер на маленькую, бледную девочку, без малейших движений лежащую на большой кровати, застеленной белой постельным бельём.

Сделав глубокий вдох, я не спеша вошла внутрь. Каждое посещение давалось мне с огромным трудом. Особенно осознание того, что она, возможно, больше никогда в наш суровый мир не вернется.

— Алиса, — тихонько позвала.

Ноль реакции.

Только свой собственный стук бешено бьющегося сердца слышу.

Я присела на край кровати, взяла её худенькую ручку, к груди прижала, глотая горькие слёзы отчаяния:

— Ты, маленькая засранка, когда уже к нам вернёшься? Если бы знала, насколько мне одиноко. Как душа за тебя болит и разрывается! А ты… хоть бы немного попробовала за жизнь побороться. Как сестра твоя. Знаешь, сколько я уже проблем нахваталась? Тебе и не снилось… Блин! Зачем вот всё это рассказываю, без понятия. Тяжело мне без тебя. Очень. Папка наш совсем скапустился. Водку жрёт днями и ночами, а затем ещё и кулаками со своими «дружками» машет. Вот нажрался недавно так, что и мне досталось. Ему ведь стимул нужен, понимаешь! Если снова в наш мир вернёшься, он ведь исправится. В этом я абсолютно уверена. — Ручку её холодную целую и снова горько всхлипываю, с замиранием сердца рассматривая бесчувственное личико, тонкие косички золотисто-пшеничных волос, разбросанные на подушках, и этот маленький остренький носик, сдавленный силиконовой маской. — Проснись, Алиса! Прошу… Умоляю! Я очень скучаю. Прости за всё. За то, что лупила иногда, конфеты отбирала, краситься не разрешала. Всё это мелочи. Я не со зла. Просто люблю тебя очень, переживаю. Ты ведь единственное, что у меня осталось. Мой смысл жизни. Моя маленькая вредина. — Ещё раз целую, всхлипываю, протяжно вздыхаю.

Пять минут просто сижу, не моргая, глядя на противно пиликающие приборы, затем осторожно волосы её распускаю, расчесываю и в косы заплетаю. Так, как мама когда-то делала. Ей это очень нравилось, а я насмехалась, подразнивая, что она с этими крысиными хвостиками, на огородное чучело похожа. Только сейчас я поняла, что ей просто мамина забота нравилась. Руки родные на себе чувствовать. Материнское тепло, любовь, внимание. Маленькая тогда была. Впрочем, как и сейчас. Такой же осталась. Милой, хрупкой девочкой с безумно добрым сердцем…

И почему небеса забирают самых лучших?

Я бы даже душу дьяволу продала, лишь бы отмотать время назад. Лишь бы маму снова вернуть. Хоть на миг. А отца отговорить выезжать на машине в гололёд.

Ещё немного постояла возле кровати, решив, что уже обратно возвращаться пора, не то вдруг ещё Оскар вернётся. Вышла в коридор, напротив прозрачной стены остановилась, пытаясь взять под контроль эти дурацкие слёзы, как вдруг, тёплую руку на своём напряжённом плече почувствовала.

Вздрогнула. Обернулась. Встретившись с двумя янтарными глазами, что так обеспокоенно насквозь меня прожигали.

— Здравствуй, маленькая. Ну как ты? Что делаешь? Косточки разминаешь? Мне сказали, что ты здесь.