Глава 6

Юля

А ведь ещё совсем недавно мне казалось, что наихудший кошмар своей жизни я уже пережила. Наивная дурочка, готовая верить до самого последнего момента, что ничего плохого, чем изнасилование, с ней больше ничего уже и не случится. Наверное, попросту успела забыть, что кроме физической боли существует не менее страшная — психическая. А кроме неё — тот самый Дьявол, чьё нежданное вторжение в мою размеренную жизнь чуть было не свело меня с ума (или даже в могилу), едва не сломав буквально. И о ком я теперь мечтала забыть на веки вечные, стерев до основания из памяти, вместе с его жертвенным ритуалом над моим распятым телом, проведённым им всего какие-то две ночи назад. И теперь снова… Этот жуткий кошмар опять повторяется. А может даже повторится ещё не раз и не два.

Он снова надо мной нависает во всей своей чудовищной красе, буквально поглощая прессующей до рези в мышцах волью, физической мощью и нечеловеческой энергетикой, силу и гнёт которых не способен выдержать ни один смертный. Опять это налитое кровью смуглое лицо с почерневшими глазищами самого Князя Тьмы и в этот раз свисающие чёрные пряди львиной гривы, чьи мягкие хвостики щекотали мою собственную кожу при каждом незначительном движении их хозяина. А его пугающе сильные и огромные лапища, а тело, к которому он меня сейчас без особого усилия прижимает, скрутив так, что если попробую шевельнуться, то точно что-нибудь себе сломаю или задохнусь от боли. Всё настолько настоящее, невероятно осязаемое, включая запахи и алкогольный перегар мужчины. Казалось, не они меня окутывали, просачиваясь под кожу, впитываясь в одежду, волосы и в мои клетки, а это меня пытались в них растворить до самой последней капли.

Всё-таки наркотическое опьянение хоть как-то притупляло большую часть подобных ощущений, а сейчас… Без спасительных анестетиков все мои чувства обострились стократно вместе со страхами, сводящей с ума паникой и очень плохим предчувствием.

— Ты ведь не можешь не понимать, насколько многое зависит сейчас только от тебя… От твоего правильного поведения, а иногда и правильной реакции.

Его хриплый голос вибрирует чуть ли не во всём моём теле и в голове. Его тёплые, чуть шершавые пальцы с не менее осязаемым взглядом скользят по моему лицу тёплыми мазками нежнейшей ласки. А меня всем этим пронизывает настолько глубоко и остро, как если бы он уже вогнал в меня все имеющиеся у него дома ножи.

— Нельзя вернуть вспять содеянное и переиграть всё по-другому на новый лад. Но всегда можно попытаться изменить при очень большом на то желании будущее или даже настоящее. — он что, читает мне какие-то свои демонические заклятия-заговоры? Пытается что-то прописать на мою подкорку, добравшись каким-то мистическим способом до моей психики, искалеченной его же стараниями?

— Ты не можешь этого не понимать, так ведь, Воробушек? Не видеть и не чувствовать столь очевидные вещи. То, как тебя хочет большой взрослый мужик, вопреки всем данным им когда-то самому себе клятвам. С собственной натурой трудно совладать, как и с инстинктами, что управляют тобой. Природа в этом понимании бывает слишком жестокой и беспощадной. Может сделать тебя физически сильным, но однажды, когда меньше всего этого ожидаешь, выкрутит тебе душу наизнанку и размажет по стенке, как какую-то назойливую муху.

Он точно сумасшедший. По крайней мере, его взгляд сейчас именно такой. Вроде бы смотрит на меня и в меня, но в то же время как будто сквозь. Не всегда, но в какие-то едва уловимые моменты, когда пытается что-то или кого-то во мне разглядеть, когда не любуется, прямо как сейчас, склоняясь ещё ниже и вдыхая мой запах у щеки и уголка рта.

— Но одно меня радует, не представляешь как, безмерно. — и обжигая едва не рычащим хрипом онемевшую кожу на моих губах с оцепеневшей во всём теле сущностью. — Ты меня радуешь, Воробушек. Своим обособленным запахом. Тем, что я ощущаю, когда к тебе прикасаюсь… Тем, насколько ты абсолютно другая… Сладкая, исключительная… и такая возбуждающая… И то, как у меня на тебя встаёт, как от убойного афродизиака. Так и не терпится попробовать тебя на вкус по-настоящему…

— Не надо… пожалуйста!..

— Тихо, тч-ш-ш!..

Моя немощная попытка дёрнуться и отпихнуть мужскую руку от своего живота была тут же беспощадно смята ответным действием Дьявола и его парализующим шипением в мои губы.

— Я не сделаю тебе больно. Обещаю… Просто поглажу, как маленького котёнка.

Вот теперь я определённо схожу с ума, чувствуя чужое безумие буквально каждой клеткой и в особенности онемевшим позвоночником и затылком. Меня словно накрыло им полностью, пронзив насквозь тысячами игл шокирующих ощущений, едва не убив прямо на месте. Но в этот раз меня не спасла столь желанная сейчас потеря сознания. В этот раз я всё чувствовала на грани разрыва души и тела, на грани жизни и смерти и не только своей.

То, как мой лобок накрыла горячая и такая огромная ладонь, и как чужое физическое тепло влилось в мою кожу и воспалённые нервы. Как заскользили по гладкому шёлку сорочки нежные пальцы без какого-либо препятствия оглаживая рельеф моих половых губ и чувствительную вершину клитора. Так ненавязчиво и неожиданно ласково, будто это вовсе и не пальцы, а мягкие ворсинки птичьего пёрышка. Я была бы только рада подменить в своём восприятии все испытываемые мною ощущения. Но в том-то и дело, я прекрасно знала, кто меня там сейчас трогал, и кто в этот момент топил моё сознание в бездонном омуте своих демонических глаз.

Кажется, у меня ещё больше онемели и затряслись коленки. Да я и сама, похоже, дрожала всё это время не переставая ни на секунду.

— Ты хоть осознаёшь, как способна воздействовать на чужое сознание и до какого доводить критического исступления отупевших от похоти самцов? По крайней мере, одного уж точно.

Почему я не лишаюсь чувств и не умираю? Почему продолжаю всё это терпеть, теряя остатки здравого рассудка с каждым впивающимся в мой мозг словом и невыносимым прикосновением чужих бесстыжих пальцев? Хорошо, что мои инстинкты срабатывают вопреки моему шокированному разуму. Я неосознанно хватаюсь за его руку, пытаясь интуитивно отпихнуть её от себя, но у меня, разумеется, ничего не получается. Всё равно что пытаться сдвинуть с места стокилограммовую гирю. Да и он тут же, будто играючи, перехватывает мою дрожащую ладошку и совсем уж неожиданно притягивает её к своему лицу. К губам.

— Понимаю… Сейчас для тебя это тихий кошмар, ужас и шок. И мне даже нравится за этим наблюдать, вбирая твои сладкие страхи, как какой-нибудь конченный садист. Стимуляция невероятно охренительная, уже и не помню, когда испытывал нечто подобное в последний раз. Рвёт рассудок на раз.

Как мне его остановить, Господи? Как?

Такое ощущение, будто он хвастается тем, что чувствует и хочет мне это всячески показать.

Больной! Ненормальный!

Теперь ещё и мои пальцы целует, перебирая с садисткой лаской своими и щекоча их чувствительную кожу о свою густую бороду.

— Просто, чтоб ты знала. Насколько я серьёзен в своих намереньях, и что у меня очень большие на тебя планы. Мои слова, конечно, можно расценивать, как за прямой намёк “не строить наивных иллюзий на своё ближайшее будущее”, но… Всегда можно найти и другую альтернативу, ведь так, Воробушек? К тому же, у меня нет никаких причин скрывать своих на тебя желаний, если не наоборот. Ты не просто должна о них знать, но и постоянно об этом помнить, поскольку я могу явиться в любую минуту и взять то, на что у меня так дико зудит.

А вот сейчас лучше бы меня действительно вынесло за пределы этой омерзительной реальности. И лучше бы до того момента, как он потянул мою руку к низу своего живота и насильно вжал мою ладонь в свои спортивные штаны из мягкого флиса. Только поверх самой ткани моими пальцами обхватили далеко не мягкую плоть, испугав меня едва не до смерти тактильным ощущением её физических размеров. А там было чему испугаться, как и осознать по прошествии столького времени, что вот ЭТО вот не так уж и давно входило в меня, разорвав там всё именно буквально.

— Чувствуешь, как у меня на тебя встаёт? А теперь представь, сколько мне стоит сил сейчас себя сдерживать.

Даже не знаю, чем меня ударило по слуху и нервам практически до полуобморочного состояния. То ли сорвавшимся в хрипящий рык голосом насилующего моё сознание Дьявола, то ли его рукой, заставившей мою ладошку пройтись по всей длине каменного члена раза два или три — от округлой упругой головки и до более тяжёлой пугающе крупной мошонки. Господи… да там точно и двумя моими ладонями всё это не обхватишь!

— Кюджум[13]… - а это уж точно по другому, как звериным рычанием и не назовёшь, опалившим мне рассудок и висок контрольным выстрелом прижавшимися над ухом горячими губами. И последовавшим за этим шумным вдохом через нос, уткнувшимся в мои волосы, приложило не меньше, едва не полной парализации. — Я ведь не просто хочу тебя сейчас разорвать… я могу это сделать в любую секунду. И ты сама это прекрасно знаешь.

Слава богу, он отпустил мою руку. Хотя она у меня, кажется, совсем оцепенела или онемела, как, впрочем, и я вся. Особенно, когда это чудовище обхватило мою голову обоими лапищами и снова заставило тонуть умирающим рассудком в его чёрном, как сама преисподняя, взгляде. Ещё и кончиком носа ведёт по моему лицу, будто ласкает и одновременно втягивает мой запах.

— Так что сейчас всё в твоих руках, Воробушек. Либо успокоить во мне этого бешеного зверя, либо… довести его до окончательного срыва. А теперь поцелуй меня. Учти… Я не уйду сегодня отсюда, пока ты этого не сделаешь. Сама.

И, естественно, прямо мне в губы. Очередным сводящим с ума ударом по растерзанной в клочья психике. После чего меня не могло не затрясти, как на электрическом стуле.

— Пожалуйста… Я не…

— Всего один поцелуй. И, обещаю. Я сразу же уйду.

Он же и без того уже касался моего рта своим. Зачем он это делает? Почему просто не убьёт и не разорвёт, как хочет и постоянно обещает?

— Ну же… Смелее. Я жду!

Я же не собиралась этого делать. Я же хотела уже начать вырываться. Наверное, он точно меня загипнотизировал и каким-то невероятным способом заставил это сделать — прижаться к его полным, влажным губам в отчаянном порыве покончить с этим как можно скорее. По-быстрому, плотно сомкнув собственный рот, чтобы его вкус, не дай бог, не попал на мой язык. И готовясь при этом к наихудшему. Что он меня сейчас прижмёт к себе ещё сильнее и возьмёт всю инициативу на себя. Раскроет мои губы насильственным вторжением и засунет опять в меня свой большой, мокрый язык.

Но как бы я не жмурилась и не ждала неизбежного, ничего из этого не произошло. А потом и вовсе почувствовала, как он от меня отстранился и уже через секунду-две поднял на руки, чтобы уложить в постель.

— Татлу риалар[14]. Сэрче. Отдыхай и набирайся сил.

***

Господи, а это-то зачем? Поцелуй в переносицу перед сном? Это какая-то очередная издёвка? Напугать до этого до смерти, довести до состояния полной неадекватности от постоянного ожидания наихудшего, а потом, как ни в чём небывало, закончить весь этот кошмар столь невинным прощанием с чуть живой от страха жертвой?

Я так и осталась лежать почти по центру огромной кровати в оцепеневшей позе сломанной куклой, провожая шокированным взглядом неспешный уход своего похитителя до самых дверей. До сих пор не находя сил поверить в происходящее — в то, что со мной почти ничего не сделали. А ведь я ждала этого. Каждую грёбаную секунду. На невыносимом пределе, на грани критического срыва. Почти уже готовая принять свою незавидную участь под десятитонным гнётом опустошающей обречённости.

А этот самодовольный псих просто взял и всё переиграл, выкрутив ситуацию буквально наизнанку вместе с моим рассудком и пережитыми ощущениями. Оборвав ожидание наихудшего именно тогда, когда я ждала подобного от него финта меньше всего. Да и до сих пор не могла поверить. Смотрела в его мощную спину, обтянутую серой футболкой, продолжая ощущать все его прикосновения и запахи, и всё ждала, когда же этот монстр, передумав на полушаге, обернётся и вернётся обратно, чтобы доделать то, для чего явился сюда на самом деле. У таких чудовищ не может иметься каких-то благородных намерений в принципе. Они не просят у изнасилованных ими жертв прощения и не ищут поводов, чем бы загладить перед теми свою вину.

Может оттого я и не предвидела от его появления ничего хорошего. Более того, всё то время, что я успела провести в этом доме, только и делала, что постоянно вслушивалась во внешние звуки, бегала к окнам в эркер и готовилась к наихудшему. К новому столкновению с неизбежным, к встрече со своим персональным Дьяволом.

Самый первый здесь день оказался для меня неменьшим адом, чем первая ночь с хозяином этого громаднейшего дворца. Иначе назвать данное строение не поворачивался язык. Когда я разглядела его почти полностью, как только меня вытащили из машины, я даже было не поверила собственным глазам. Ну не могут такие громадины быть чьими-то частными владениями. А вот каким-нибудь тюремным заведением для большого количества заключённых, это да, это запросто. Разве что для заключённых с особыми привилегиями.

Светло-бежевое здание с арочными окнами, верандами и эркерами-башенками под восточный стиль в сени буйно разросшихся вековых деревьев и экзотических растений. Не хватало только гуляющих по парадной аллее возле целого ансамбля из каскадных фонтанов павлинов или на худой конец лебедей. А может и ещё каких-нибудь не вписывающихся в здешний климат животных. Кого там эти турки любят у себя больше всего разводить? Игуан или крокодилов?

Наверное, я и ждала каждую секунду, что на меня вот-вот кто-то сейчас выскочит из-за угла, панически оглядываясь по сторонам, пока меня вели в мою будущую тюремную “камеру”. А спрятаться какой-нибудь там голодной пуме или не менее небезопасному оцелоту в этих огромных коридорах с бесчисленными арочными нишами, проёмами и резными колоннами-перегородками это вообще даже не вопрос. Хотя всё равно не знаешь, кто опасней. Прирученные дикие хищники или живущие здесь люди. Да и сколько тут ещё таких, как я, выкраденных “счастливиц”? Чтобы в таком домище и не было внутренней охраны или очень большого штата прислуги?

На сопротивление у меня тогда вообще не осталось никаких сил. И даже если бы я начала упираться, визжать и отбиваться ногами, на вряд ли мне это чем-то помогло. Скорее бы скрутили, подхватили на руки, как тряпичную куклу, но в любом случае донесли до нужного пункта назначения, не обращая внимания на все мои тщедушные потуги “убежать”. Но ещё хуже, когда тебе при этом не говорят, для чего привезли в эти роскошные хоромы и что собираются с тобой делать в ближайшие дни. А клетка или тюремная камера — и есть клетка, с какой стороны не посмотри. Пусть золотая, пусть наполненная дорогостоящей мебелью из натурального дерева, кожи и тканей, но от этого менее тюремной она не станет.

— Надеюсь, мне нет нужды предупреждать тебя о том, что этот дом находится под круглосуточной охраной и наружным видеонаблюдением? А некоторые входы и выходы стоят под сигнализацией, включая почти все окна первого этажа.

Ну, да, с чего ещё Хозяин этого элитного концлагеря мог ещё начать свой вводный инструктаж? С очередного “мягкого” запугивания и далеко не завуалированных намёков.

— Сейчас пришлю к тебе Айлу. Она тебе будет помогать с адаптацией в этом доме, готовить, кормить, убирать, следить за приёмом лекарств и прочее. Так что обращайся к ней уважительно, желательно с приставкой тейзе или анне[15]. И, само собой, не вздумай ей грубить. В моём доме моих людей никто не оскорбляет и не принижает.

Сказал тот, кто только и делал, что принижал и размазывал меня по стеклу, как раздражающее глаз грязное пятно. А в ту минуту так и подавно, не забыв ткнуть мне в лицо указательным пальцем вполне характерным угрожающим жестом.

— Пожалуйста… отпустите меня! Я… клянусь! Честно! Никому ничего не расскажу. — и конечно же, очередная попытка прогнуть это чудовище на жалость ничем хорошим не закончилась.

Последовавшее за этим утробное рычание из плотно сомкнутого рта Арслана чуть было не вынудило меня интуитивно отскочить от него на пару шагов назад.

— Клянусь, если ещё раз услышу нечто подобное из твоих уст, то я за себя не ручаюсь.

— Но зачем я вам? Я же ничего не умею! А если вам всё равно кого насиловать, неужели нельзя для этого найти кого-то более подходящего? — видимо, на тот момент моё зашкаливающее отчаянье пересилило чувство страха на грани будь что будет. Броситься грудью на амбразуру в последней попытке либо вырваться на волю, либо убиться. Да и что, если так подумать, я при этом теряла?

— Бога ради, девочка. Лучше закрой свой сладкий ротик сама. И, повторяю ещё раз. Не вздумай доставать Айлу и закатывать истерик. И это только мне решать, что я намереваюсь с тобой делать, когда и как. Поэтому не нужно забивать свою прекрасную головку животрепещущими фантазиями трэшового содержания и накручивать себя ещё больше, чем есть. Всё, что тебя должно сейчас беспокоить — это твоё физическое здоровье и относительно удовлетворительное психическое самочувствие. Тебя никто здесь резать на органы или приносить чёрным богам в жертву не собирается. И скажи спасибо, что я вообще трачу своё время на все эти бессмысленные с тобой разговоры. Всё! Отдыхай, приводи себя в порядок и набирайся сил! Потому что я очень скоро за тобой вернусь. И только от тебя зависит, каким я вернусь и что буду с тобой в последствии делать.

Сказал, как отрезал, или рубанул наотмашь. И что-то мне подсказывало, если попробую в ту секунду что-нибудь ляпнуть в ответ, свою угрозу он воплотит сразу же, не отходя от кассы. Поэтому и отступила из запоздалого чувства самосохранения, поскольку прекрасно знала на что способно это чудовище, и он точно не из тех, кто станет бросаться словами на ветер.

Он и не стал тогда больше задерживаться в “моей” комнате. Тут же развернулся и, не оборачиваясь, вышел за двери, громко ими хлопнув и не менее шумно провернув несколько раз в замке ключом.

Не знаю, как я тогда не сорвалась и не начала крушить всё вокруг себя. Наверное, из-за банального отсутствия физических сил и сумасшедшей беспомощности, которой накрыло с головой уже окончательно, как только меня бросили совершенно одну в совершенно незнакомом мне месте лицом к лицу с моей незавидной участью и обострившимися страхами. С одной стороны, меня, конечно, оставили хотя бы в покое в относительной безопасности, но с другой… Я же прекрасно понимала, чего на самом деле стоила эта так называемая безопасность. Ровным счётом ничего. До поры до времени. До той самой минуты, когда мой насильник и похититель вернётся и явно не за тем, чтобы принести мне свои искренние извинения и отвезти обратно домой.

— О, Аллах! — единственное, что я смогла разобрать из той тарабарщины, что полилась из уст немолодой женщины, вошедшей несколькими минутами позже и приблизившейся ко мне с видом лёгкой подозрительности и плохо скрытого любопытства.

К тому времени, я уже успела пройтись по всей комнате, изучить смежную ванную, эркер и открывающийся из окон вид на огромный задний двор с бесконечным садом и дополнительными пристройками. Точно концлагерь, пусть и не видно ни одного вооружённого до зубов охранника. А сколько бассейнов и декоративных прудов. У кого-то сильная слабость к воде, причём в очень большом количестве, судя по размерам крытой под громадным стеклянным “куполом” оранжереи с одним из таких водоёмчиков. Видимо, купаться здесь любили весь круглый год и на весьма внушительные дистанции. Я даже не стала гадать, имеется ли здесь где-то турецкая баня или обычная сауна. Было бы странно, если бы не имелось.

В общем, к приходу той самой обещанной Айлы, я уже много чего и рассмотрела, и даже успела всплакнуть, забравшись с ногами на мягкие сидения секционного диванчика, оцепившего изнутри весь периметр эркера своими широкими, обтянутыми замшевой кожей лежанками. После пережитого стресса и частичного возвращения в чуждую мне реальность пришлось невольно вспомнить и о своём физическом самочувствии. О том, что творилось у меня не только на душе, но и в изнасилованном теле, хотя я и старалась думать об этом в самую последнюю очередь. Вернее даже, вообще не думать. О том дискомфорте, когда садилась и сидела, пытаясь найти для себя самую удобную точку.

Как ни странно, но при ходьбе боли как таковой не ощущалось, чего не скажешь о тех моментах, когда нужно было принять сидячее положение. Вот тогда и начинались проблемы с дичайшим желанием разреветься и устроить запрещённую истерику. Потому что это были не просто раздражающие позывные внутри покалеченного влагалища, а то самое выворачивающее психику напоминание, что всё произошедшее и происходящее — это не сон. Этот кошмар мне не приснился и не снится. И чтобы из него сбежать, как раз и нужно либо заснуть очень крепким сном, либо потерять сознание. Но в том-то и проблема. Сделать это сейчас у меня хрена с два получилось бы.

А потом пришла Айла. Невысокая, не худая, но и не толстая женщина явно не славянских кровей, сорока пяти лет и с характерным для представительниц тюркоязычных народов низким, чуть сипловатым голосом. Про цыганские глазища и чёрные, вьющиеся до плеч идеально ухоженные волосы, наверное, и говорить не стоило — это уже как обязательный атрибут для большинства людей её расы. Как и нос — крупный, сливообразной формы, нависающий над небольшим ртом будто птичий клюв (правда, у Арслана он почему-то был средних размеров, прямой, без крутых загибов и совершенно ничем не резал глаз). Хотя в целом я бы не сказала, что она страшненькая или совсем уж некрасивая. Скорее, самая обыкновенная, как и платье, в котором она пришла — из слоёного шифона с красными маками по чёрному полю. Никаких передничков, повязанных на голове платков или строгого дресс-кода из спецформы. И вправду, как чья-то местная тётушка, решившая заглянуть на огонёк к нежданной гостье.

Изучали мы друг друга где-то с полминуты, причём обе выглядели каждая по-своему ошарашенными с ярко выраженным недоверием во взглядах. И с испугом тоже. Разве что Айла очень быстро сменила маску, прервав свой турецкий речитатив на цоканье языком и неодобрительное качание головой.

— Ну что же ты с уличной обувью на диван-то? Откуда вы нахватались этих дурацких привычек? И Арслана сколько не отучиваю, всё без толку.

И что совсем уж неожиданно, подошла впритык, подхватила мои ноги за щиколотки, поднимая их над лежанкой, чтобы сесть рядом и перекинуть обе голени себе на коленки.

— Наверное, уже весь день в них преешь. Сейчас сделаем ванночку с солью и травами, и приведём твои уставшие ножки в божеский вид.

Хотя бы понятно, почему я в тот момент оцепенела, вообще никак не реагируя на действия совершенно чужой для меня женщины. А ведь она принялась развязывать на моих кроссовках шнурки, как какой-то маленькой девочке, ещё и с таким видом, будто проделывала подобные чудачества с каждым приходящим в этот дом гостем.

— Ох, какие маленькие стопы, прям как у девочки. А пятки уже какие загрубевшие. Ай, нехорошо. Сейчас подберу тебе тапочки и поищу что-нибудь из домашней одежды. Такой нежной коже нужно дышать, а не париться и не задыхаться в грубой синтетике.

Уж я-то точно не была готова к столь разительному контрасту отношений к себе от разных в этом месте людей. Поэтому и не знала, как правильней реагировать и что при этом делать-говорить. После открытых угроз похитившего меня насильника познакомиться с полностью и во всём противоположной ему Айлой?.. Не удивительно, почему меня настолько сильно всем этим шокировало, не вызывая по ходу ни капли ответного доверия к абсолютно искренним словам и действиям немолодой женщины. И что-то мне подсказывало — она не станет слушать моих жалоб, как и помогать с возможным побегом из этого дома.

Конечно, я попробую заговорить с ней на тему моего похищения раз или два, после чего окончательно пойму, насколько малы мои шансы найди здесь хоть какого-то разнесчастного союзника. И насколько я сама здесь для всех чужая, даже не смотря на заботливые ко мне отношения со стороны мамочки Айлы. Как ни крути, но восточное гостеприимство — это далеко не весь менталитет тюркских народов. И я для них по крови и культуре такая же не своя и чуждая, как и они для меня. Айла не будет прислушиваться ко мне с первого же дня нашего с ней знакомства, как и делать что-то вопреки пожеланиям хозяина данного места. Причём очень скоро меня в этом убедят окончательно.

Буквально через пару дней, когда мне на завтрак в чай что-то снова подмешают. Не знаю, чьей именно рукой, но факт остаётся фактом. Этот завтрак мне принесёт Айла, не забыв попутно прочитать целую лекцию, как нужно правильно себя вести с таким неукротимым львом, как её обожаемый Арсланчик, чтобы и ему доставить приятное, и себя при этом ничем не обделить.