15. Глеб

Она сидела напротив, сжав пальцы в слабый, белый от напряжения замок. Казалось, этим жестом она пытается удержать от полного распада всю свою старую жизнь – жизнь капризной принцессы, для которой мир был дорогой игрушкой. Сейчас эта игрушка разбилась, а она сама выглядела так, словно кто-то вытряхнул из неё весь воздух, всю спесь и наглость, оставив лишь тонкую, хрупкую оболочку. Растрёпанные влажные волосы, которые она судорожно, детским жестом, пыталась заправить за уши. Глаза – огромные, затуманенные шоком и страхом.

Она вздрогнула, услышав мой голос, но собралась, втянув воздух.

– Я постараюсь, – прошептала она, и в этом звучала не надежда, а отчаянная попытка быть хорошей девочкой в надежде на снисхождение.

Я уже видел, что постараться ей будет не просто сложно – мучительно. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, будто ныряла в ледяную и мутную воду своих воспоминаний, и начала.

– Мы ужинали – голос был тихим, почти беззвучным. – Папа Светка и я

Я медленно, не торопясь, подался корпусом вперёд через стол. Моя рука поднялась, и я взял её за подбородок, фиксируя её голову. Я приподнял её лицо, заставляя её смотреть прямо в мои глаза. В её испуганных, стеклянных зрачках отразилась лампа над столом.

– Говори отчётливо, – приказал я, и мой голос прозвучал ровно, но не оставляя пространства для неповиновения. – Начинай с момента, когда зашла в столовую.

Девчонка прикусила дрожащую губу. Её пальцы, все ещё сцепленные, побелели.

– Когда я пришла, папа уже сидел за столом. Он был уставшим, – она запнулась, ища слова. – У него была сложная неделя. И он он был расстроен из-за моего воровства в супермаркете. Светка суетилась вокруг него, как всегда, пыталась угодить

В её голосе, слабом и надломленном, я уловил знакомые нотки тихой, давней злости. Хорошо. Злость – это эмоция. Эмоции – это ниточки, за которые можно потянуть.

– Я села на своё место, – продолжила она, покорно следуя за моим взглядом, из которого ей не было выхода. – На ужин были тефтели с овощами и салат. Светка принесла чай. Не обычный, а какой-то травяной, горький. Сказала, что «успокаивает нервы».

На этом моменте она замолчала, её взгляд стал отсутствующим, будто она вглядывалась в туман.

– Дальше! – поторопил я её, не ослабляя хватки.

Женя вздрогнула, и её пальцы вцепились в край стула.

– Папа начал разговор Он стал спрашивать о Максиме. Это мой бывший. Папа спросил, почему мы окончательно расстались

«Бывший». Интересно. Неужели из-за того, что тот не смог дать мне пизды?

– И почему же вы расстались? – спросил я, наблюдая, как по её лицу проходит тень раздражения.

– Это к делу не относится, – заупрямилась она.

– Я решаю, что относится к делу, а что нет.

Она сдалась, её плечи обвисли.

– Я попросила Максима тебя избить, – выдохнула она, снова опуская глаза, но я не позволил, мягко, но неумолимо вернув её лицо в исходное положение. – А он сказал, что это не по-пацански. Тогда я разозлилась и прогнала его, сказав, что между нами всё кончено.

Так она не в курсе его ночного визита? Забавно. Выходит, их идиллия рассыпалась из-за меня? Я сохранял молчание, давая ей продолжить.

– Папе я сказала, что Максим мне надоел, что он нерешительный. Папа назвал его «мальчишкой с комплексами». Светка вмешалась. Она сказала, что «я сама виновата», что «нужно быть мягче с мужчинами, раз я живу за счёт отца». Папа на неё накричал. Сказал, что не позволит ей унижать меня. Она ответила, что он всегда балует меня слишком сильно.

Классические семейные дрязги. Сцена ревности и борьбы за влияние.

– То есть была ссора? – уточнил я.

– Да. Кричали. Оба. Светка кричала, что я манипулирую папой. А папа – что она ищет повод разжечь конфликт.

– Ты не участвовала?

– Нет – её голос стал чуть громче. – В другой раз я бы Светку на хуй послала, но я и так вся в косяках была, так что...

Я мысленно отметил: агрессия мачехи была направлена лично на Женю, и её версия пока кардинально расходилась с показаниями Жени.

– Дальше, – сказал я.

Она закрыла глаза, её лицо исказилось от усилия.

– Папа резко встал из-за стола. Он пошёл к окну, сказал, что ему надо отдышаться. Светка за ним что-то ему говорила. Мне казалось, что они вот-вот сцепятся снова.

Она сжала виски пальцами, будто пытаясь выдавить из памяти хоть что-то.

– Я поела, и меня начало мутить. От нервов, наверное. Бывает такое перед экзаменами. Я ушла в свою комнату, умылась и...

Она снова запнулась, застыв в немом ужасе. Вот он, край пропасти.

– И? – мягко, но настойчиво подтолкнул я её.

– И... всё. Потом завизжала Ирина Леонидовна, наша горничная. Я открыла глаза и поняла, что я на кухне на полу. Рядом валялся кухонный нож. Я вся в крови. Папа тоже.

– Чай, – сделал я акцент. – Ты его выпила?

– Да.

– Кто-то ещё пил этот чай?

– Я не видела.

– Что ты помнишь последним?

– Как иду к кровати. Ноги тяжёлые, как после тренировки. Но я не помню, дошла я до неё или нет. Просто провал. Я правду говорю. Больше ничего не помню.

Она снова начала дрожать, на этот раз уже не пытаясь сдержать слёзы. Они текли по её щекам молча, отчаянно.

– Дыши, – приказал я. – Ты не на допросе. Мы всего лишь пытаемся собрать картину.

Она попыталась, её грудь судорожно вздымалась, но истерика, долго копившаяся, была уже на пороге. Её нещадно колбасило.

Я налил ей водки в стакан. Она покачала головой, слабо пытаясь оттолкнуть его.

– Пей.

Она подчинилась. Её пальцы так тряслись, что она едва не уронила стакан. Она сделала несколько быстрых, жадных глотков, морщась от горечи. Потом ещё. Я не останавливал. Алкоголь был грубым, но быстрым способом сбить накаляющуюся панику и вытянуть из неё хоть что-то сегодня.

Она попыталась подняться со стула, опершись на спинку, но её тело, ослабленное стрессом и водкой, предательски качнулось. Она едва не рухнула на пол.

Я молча встал, поймал её за талию. Её тело было обжигающе горячим, мягким и абсолютно безвольным в моих руках. Она, не осознавая, уткнулась лбом мне в грудь, ища хоть какую-то опору в этом падении.

– Всё, – сказал я. – Пора спать.

– Пусти... Я могу сама – пробормотала она, но, сделав шаг, снова покачнулась.

Я не стал церемониться. Резким движением подхватил её на руки и понёс в спальню.

Спальня была одним названием. Я как купил кровать, так и не собрал её. Матрас лежал прямо на полу, как притонная лежанка. Рядом валялась картонная упаковка и незакреплённые деревянные планки.

– Нет нет, пожалуйста – захныкала она, когда я без церемоний опустил её на матрас. Она упала набок, её тело обмякло.

– Останешься здесь, – бросил я, поворачиваясь к батарее.

Её взгляд метнулся к ней, а потом ко мне, и я увидел в её глазах паническое понимание. Она услышала характерный металлический звук, прежде чем даже увидела наручники в моей руке.

– Зачем? Я не буду убегать я не сделаю ничего я не преступница – ее голос сорвался на плач, она попыталась подняться на локти, но ее шатало.

Я щёлкнул наручниками, пристегнув один браслет к её запястью, другой – к холодной трубе батареи.

– Спи, Женя, – сказал я, поднимаясь. – Завтра продолжим.

– Эй! – пьяно протянула девчонка. – Ты меня трахать будешь? Ты же хотел?

– Сегодня не буду.

– Нет уж, блять! Давай сегодня! Я хочу сейчас. Я готова.

Я не готов.

Мне стало чуточку смешно, поэтому я развернулся к двери.

– Ты куда? А если я в туалет захочу? А вдруг меня тошнить начнёт?

– Позовёшь, – бросил я на ходу, не оборачиваясь.

Я вышел, притворил дверь и позволил себе, наконец, выдохнуть. Внутри всё было перевёрнуто, всё не на своих местах.

Я не верил Ермоловой. Я не мог себе позволить верить.

Как она и предупреждала, толку от её показаний просто ноль. Придётся копать. И копать глубоко.