16. Женя

Просыпаюсь резко, будто кто-то толкнул меня ладонью между лопаток. Вдох обрывается, горло пересохло, голова гудит, а рука Рука пристёгнута к батарее.

На секунду не понимаю, где я, кто я, что произошло.

Сердце бьётся в висках – сильно, больно, как будто пытается пробить мне череп. Из-за похмелья? Из-за ужаса? Из-за него?

Глаза привыкают к свету. Футболка не по размеру сбита на мне комком, оттого больно лежать на боку. Холодная батарея у запястья. И пустая комната, голая, чужая, слишком чистая для того места, где меня держат.

Вчера Господи.

Стыд накрывает меня горячей, липкой, унизительной волной.

Я помню, как пьяная цеплялась за него, как бормотала что-то Просила. Умоляла.

Попросила Глеба меня трахнуть.

Зажимаю рот ладонью. Боже. Это правда было.

Тогда мне казалось, что я умираю от страха, а он – единственный, кто может спасти. А сегодня сегодня мысль об этом вызывает только стыд.

Почему он не сделал этого? Зачем оттолкнул? Какая разница, когда он это сделал бы: вчера, сегодня, завтра?

Сделает ещё, можно не сомневаться. Именно поэтому я здесь, чтобы ублажать член Дёмина, послушно выполняя все его команды, как дрессированная собачка.

Неужели он так сильно хочет меня унизить через постель, что рискнул своей службой, привезя преступницу домой, а не в тюрьму? Наверное, он крутой мент, и может себе это позволить?

Зачем я вообще об этом думаю, господи? Моя задача выжить в этом аду и не сойти с ума. Хотя, мне кажется, я уже сошла, раз согласилась стать рабыней майора. Впрочем, нет, лучше в этой дыре, чем в камере.

Я дёргаю запястьем, будто надеясь освободиться. Металл звенит. Никакого толку.

И в эту секунду слышу шаги за дверью. Медленные, тяжёлые. Мужские.

Дёмин.

Меня бросает в жар, потом в холод, потом снова в жар. Сердце сжимается, будто его сдавливают пальцами. Я хочу, чтобы он вошёл. И одновременно, чтобы исчез.

Ручка двери поворачивается.

Он заходит так спокойно, будто я не человек, а чемодан, оставленный в углу. Высокий, жёсткий, собранный. Холодный, оценивающий взгляд скользит по мне.

Я тоже рассматриваю его. Дёмин в одних только спортивных штанах, с голым торсом, влажные, чуть растрёпанные после душа волосы прилипли к вискам.

Он не был качком, но и не худощавым. Его тело – плотное, сухое, гармоничное. Каждая мышца – чёткая, проработанная, под кожей играют жилы. Грудь ровная, широкая, почти без волос. Живот – плоский, сильный, с чёткими косыми мышцами, уходящими вниз под резинку штанов.

Глеб небрежно проводит пятернёй по волосам, откидывая их назад, и ловит мой любопытный взгляд.

Я быстро опускаю глаза, но сердце всё равно глухо ударяет в рёбра, и от этого удара вибрирует всё тело.

Он мужчина. Настоящий, зрелый, опытный. Со своими сексуальными предпочтениями и привычками.

А я кто?

Девочка. Глупая, испуганная, совершенно неопытная.

Я целовалась только с парнями моего возраста. Неумело, неловко, поверхностно, без продолжения. И всегда сама контролировала грань, когда пора было сказать «хватит».

С Глебом я не могла контролировать ничего. Он слишком сильный, слишком взрослый, слишком властный.

От этой мысли стало горячо между рёбрами и холодно внизу живота одновременно.

Он проходит ближе, и я чувствую его запах. Аромат геля, которым и я мылась вчера, смешался с тяжёлым мужским запахом.

Глеб остановливается рядом с матрасом. Смотрит спокойно сверху вниз, будто уверен, что я не двинусь.

И я действительно не двигаюсь.

– Проснулась? – спрашивает он тихо.

Мне кажется, что я слышу этот голос внутри своего тела.

– Я да – еле выдыхаю. Голос хриплый, будто я всю ночь кричала.

Он садится на корточки и берёт моё запястье в руку. Я вздрагиваю. Он смотрит на следы от металла – красные, припухшие. Взгляд меняется на долю секунды, будто внутри него мелькнуло что-то человеческое, но он тут же выдыхает медленно и спокойно, щёлкает наручниками, отстёгивая меня.

Запястье становится свободным, но я почему-то чувствую себя только более уязвимой.

Я тру пальцы, пробую вернуть чувствительность, Глеб смотрит, как я шевелю рукой. Смотрит слишком внимательно, слишком долго.

И я замечаю то, что не должна замечать. Его взгляд скользит по моей футболке, опускается на грудь.

Футболка тонкая, я без бюстгальтера. Материал натянулся, почти не скрывая торчащие соски.

Живот сводит, мышцы под кожей дрожат. Мне должно быть мерзко, должно быть стыдно. Но внутри меня какое-то отупение.

– Ты слушаешь меня? – его голос прорезает туман.

Я моргаю. Он ждёт.

– Да извини.

– С этого момента ты живёшь здесь, – говорит он спокойно, словно обсуждает прогноз погоды. – Ты выполняешь мои инструкции. Не споришь, не дерзишь, не выёбываешься. Никуда не лезешь, ничего не трогаешь, в мою комнату не заходишь.

– Хорошо – шепчу я. – Мне нужны вещи. Я не могу ходить вот так. Привези мне бельё, одежду. Хоть что-нибудь.

Он просто кивает, не меняя выражения лица.

И этого короткого кивка хватает, чтобы внутри меня что-то болезненно дёрнулось. Как будто я попросила не одежду, а позволение дышать.

Мы завтракаем молча. Я ем бутерброд, который он кинул на тарелку. Хлеб сухой, сыр жёсткий, но я проглатываю без вкуса.

Дёмин сидит напротив, пялится на меня не скрываясь. Как я держу стакан, как дрожат мои пальцы, как я отвожу взгляд, чтобы не смотреть на его волосатую грудь. Я чувствую себя добычей под прицелом, но разве я могу ему перечить?

– Еды в холодильнике достаточно, – говорит он. – Уберёшься и приготовишь ужин.

У меня начинается паника.

– Я не умею готовить. Совсем.

– Учись. У тебя весь день свободен.

Я хочу что-то возразить, но он уже поднимается. Надевает форму, становясь снова майором, а не мужиком в спортивках с растрёпанными волосами. Берёт ключи, идёт к двери.

– Дверь открывается ключом, так что не пытайся сбежать, – информирует он меня.

– Погоди, ты что, меня запираешь? А если пожар начнётся? Хочешь, чтобы я сгорела заживо?

– Мне похуй, – бросает он и уходит, щёлкнув замком с той стороны.

Я остаюсь одна в этой страшной квартире. Тут каждый звук, как удар по нервам.

Мне предстоит убираться здесь, готовить, ждать его. Слушать его голос, чувствовать его взгляд и член.

И ждать новостей о папе.

Меня тошнит, и очень-очень страшно, но сделать я ничего не могу.