19. Женя

Щёлкнул замок, и меня будто меня накрыли стеклянным колпаком, отрезав от всего мира.

Сначала я решила просто пройтись по квартире, чтобы понять, где что. Кухня была не грязная. Скорее запущенная. Необжитая.

Стол – чистый, но весь в царапинах. Раковина – почти пустая, только две тарелки да нож. А вот на столешнице вдоль стены – целые баррикады.

Пустые бутылки из-под пива и виски, смятые коробки от пиццы, одна с засохшим кусочком сыра в углу, пара алюминиевых банок. И – венец композиции – полная баночка бычков, забытая так давно, что смотреть на неё было страшно.

– Пиздец, – вырвалось у меня.

Перчаток нигде не было. Я весь шкафчик под раковиной обрыла – только старые тряпки, губка и какое-то убитое средство для посуды.

Прощай маникюр.

Может, это и к лучшему, что Дёмин нагрузил меня работой? Мне нужно было чем-то занять руки, иначе я бы села на пол и выла.

Я начала разбирать бутылки, коробки, банки – по пакетам. Шуршание пластика, стук стекла, звон металла потихоньку заглушали хаос в голове.

Папа. Нож.

Кровь. Светка. Максим. Глеб.

Я проклинала его мысленно самыми последними словами за то, что он меня сюда затащил. За наручники. За холодный взгляд. За то, как легко он щёлкнул замком, решив, где мне жить.

Лучше посуду мыть.

Я драила плиту, вытаскивала засохший жир из щелей, меняла воду в раковине раз в десять минут, потому что она мутнела от жира и моющего. Пальцы размокли, стали мягкими, чувствительными, и каждый раз, когда я цеплялась ногтем за металл, сердце вздрагивало: вот, ещё один скол, ещё одна трещина.

Очень быстро я устала. Села на стул с кружкой растворимого кофе в руках, удовлетворённо окидывая взглядом почти наведённый порядок.

Несколько раз я прошла мимо комнаты Дёмина. Она так и манила.

Любопытство – это болезнь. Я это знала, но мне это знание никак не помогло.

Я пыталась сопротивляться, но потом махнула рукой на собственную совесть.

В конце концов, если я живу в доме, который стал моей тюрьмой, я имею право знать хоть что-то о человеке, который меня здесь держит.

Я вышла в коридор. Вот она – дверь в комнату Дёмина. Я стояла перед ней так, будто за ней живёт монстр. Пальцы дрожали на ручке.

Потом открыла...

Боже...

Ну и мрак.

Темно. Серые стены. Тёмные шторы. Почти никаких вещей.

Окно завешено так, что казалось, будто здесь никогда не бывает утра.

Минимум мебели, даже телека нет. Ни милых мелочей, ни следов чьей-то жизни.

Только холод.

Я сделала шаг внутрь. Под ногой скрипнула доска. Так громко, что сердце подпрыгнуло в горло.

Если он сейчас придёт и застукает меня здесь Одна мысль об этом заставила кожу покрыться мурашками.

Но я всё равно прошла внутрь.

Там я увидела одну-единственную вещь, которая выделялась на фоне всего остального. Фотография в рамке.

Я остановилась, будто врезалась в невидимую стену. Грудь сдавило.

Глеб на фото был другим. Улыбающимся, расслабленным, симпатичным до неприличия. Таким обычным пареньком, которому можно верить.

И рядом с ним девушка.

Его ровесница? Или чуть младше? Яркая, красивая. Такая красивая, что я почувствовала укол в груди. Лёгкий, неприятный.

Она стояла близко, так, как не стоят просто знакомые.

Глеб смотрел в объектив легко, уверенно. Его рука лежала у неё на талии непринуждённо, естественно, как будто она давно его.

У меня пересохло во рту.

Кто она? Его бывшая? Жена? Девушка? Любовница?

Дурацкая мысль впилась в мозг. Если бы он не был козлом в него можно было бы даже влюбиться.

Щёки вспыхнули так резко, что я отшатнулась от стола.

На мгновение меня охватило неприятное, липкое чувство: смесь ревности, стыда и злости.

Глупо. Глупее не бывает. Чужой мужчина, опасный, холодный, жестокий, злой. Тот, кто пристегивает меня наручниками. И вот я стою в его комнате, смотрю на фотографию с красивой девушкой и думаю о чём я думаю вообще?

Я заставила себя отвести взгляд, выдохнула медленно, скользнула вдоль стены в сторону двери.

Но мысли не стёрлись, не исчезли.

Глеб вдруг стал ещё более загадочным, притягательным, интересным, хотя я должна была думать только о том, как от него сбежать.

Я нашла в шкафу аккуратно сложенные подушки, одеяло и новый комплект постельного. Запах ткани был магазинным, сухим. Как будто майор купил это когда-то, но так и не использовал.

Я застилала постель медленно, выравнивая простыню так, будто от этого зависело что-то важное. Каждый уголок, каждую складочку, лишь бы не думать.

Почему у него нет жены? Такой мужчина такой взрослый, сильный, уверенный.

Обычно про таких говорят: «к ним очередь выстраивается». Но в этой квартире не было ни следа этой очереди.

Следующим фронтом стала стирка. Куча грязного белья Дёмина на полу. Её невозможно было игнорировать.

Я смотрела на стиральную машину, как на космический корабль. Кнопки, значки, режимы, крутилки.

У меня не было даже возможности зайти в интернет, чтобы узнать, как и что работает. Чувствовала себя первобытной тупицей.

Присев на пол, я начала читать едва видимую инструкцию, наклеенную сбоку. Часть слов вообще не осознавалась. Пришлось включать логическое мышление: барабан – вещи – порошок – режим.

Порошок нашёлся на верхней полке. Я еле дотянулась, чуть не навернувшись вместе с табуреткой.

Когда машинка, наконец, завелась, зажужжала и набрала воду, внутри у меня что-то расслабилось. Смешно, но этот бытовой гул успокаивал. Можно было не вздрагивать от собственных шагов.

Я сидела на полу и смотрела, как за стеклом кружатся чужие вещи. Его вещи.

Глеб. Я пыталась не думать о нём. Честно. Но разве это возможно, когда зрительно натыкаешься на его вещи повсюду, когда ты физически находишься в его пространстве?

Как он смотрел на меня, как брал за подбородок, заставляя поднять глаза, как щёлкал наручниками, даже не моргнув.

Я прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.

Кто ты, Дёмин? Что у тебя в голове? Почему у тебя нет жены?

Потому что ты не умеешь любить? Потому что не хочешь никого впускать в свою жизнь? Потому что все, кто пытались, об тебя обломали зубы?

На часах было уже далеко за полдень, когда желудок предательски заурчал. В холодильнике нашла кое-какие продукты. Я открыла дверцу, и лицо обдало холодом.

Колбаса, сыр, яйца. Помидоры, которые уже начинали морщиться. Мясо, с которым я вообще не представляла, что делать.

Судорожно вспоминала рилсы из соцсетей, где готовили блогеры. Моих познаний хватило на омлет.

Я разбила яйца в миску, добавила молоко.

Руки дрожали, я пару раз пролила мимо, потом взяла себя в руки, нарезала помидор, смешала всё, вылила на сковороду.

Запах жареных яиц и овощей вдруг показался таким домашним. Чужим, неуместным в этой квартире.

Я ела прямо стоя у плиты, маленькими кусочками, запивая водой из-под крана. Потом приготовила ещё одну порцию на ужин, представляя, как Дёмин входит на кухню, видит это, морщится от запаха, критикует, а потом всё равно ест.

Почему-то очень захотелось, чтобы он поел то, что приготовила я. Признал, что я не бесполезна, не безнадёжна, оценил мои старания.

После обеда я вернулась к уборке. Каждое движение тряпкой было словно удар по собственной голове: ты здесь надолго, пока Глеб не решит, что пора отпускать.

В какой-то момент у меня начали болеть плечи и поясница. Кисти ныли так, будто я несколько часов подряд висела на перекладине.

К вечеру я закончила все дела. Развесила бельё на сушилке, вымыла коридор и накрыла стол на двоих.

Ноги гудели, спина болела, ладони покраснели. Я заварила чай и, наконец, позволила себе сесть.

Меня трясло. Не от работы – от ожидания.

Я поймала себя на том, что смотрю на дверь, как собака, оставленная хозяином дома. Его взгляд, оценивающий всё, что я сделала.

Жду. Хочу, чтобы он пришёл. И одновременно – чтобы он никогда больше сюда не возвращался.

Больше всего на свете я боялась не того, что Дёмин придёт домой и начнёт использовать меня по назначению – трахать в извращённой, грубой форме, а того, что он сообщит мне о смерти папы.

Папа, пожалуйста, очнись. Потому что я не знаю, что делать. Я вообще ничего не знаю.