20. Женя

Дверь щёлкнула тихо, но я всё равно вздрогнула.

Он пришёл.

Я выскочила в коридор, как птица, которую спугнули.

– Живая? – спросил Дёмин, как будто надеялся, что нет.

– Как там папа? – умирая от страха за него, первым делом спросила я.

– Пока без изменений. В сознание не приходил, – ответил Дёмин, и мне стало чуточку легче оттого, что папа всё ещё жив, хоть и в коме.

Он протянул мне мою спортивную сумку и прошёлся по квартире, обводя взглядом всё, что я сегодня сделала: чистая кухня, вымытый пол, мешки мусора в прихожей. На сушилке для белья выстиранные вещи, накрытый к ужину стол.

Я ждала оценки, взгляда, фразы – хоть какой-то реакции. Но он только кивнул едва заметно. Как будто так и должно быть.

– Там твои вещи, – сказал он, кивнув на сумку в моих руках.

У меня подскочило от радости сердце. Родные футболки, свитер, мои трусики, косметика...

Боже, я почти расплакалась, когда увидела всё это. Хоть что-то моё, родное. Кусочек нормальной жизни, который вдруг появился в этой ужасной квартире.

– Спасибо – выдохнула я. – Я очень тебе благодарна. Правда.

Но Глеб будто этого не услышал. Он протянул мне пакет. Брендовый, дорогой, плотный, с чем-то мягким внутри. Я взяла его осторожно, боясь даже заглядывать внутрь. Я по надписи определила, что это за магазин. Внутри что-то явно не из моих вещей.

– Переоденься, – сказал Глеб, будто отдавал приказ солдату. – В это.

– Что это?

– Твоя новая униформа.

И усмехнулся.

Униформа? Какая ещё униформа?

Глеб не стал ничего объяснять. Он просто повернулся и направился в ванную, снимая по пути пиджак и рубашку. Потом исчез за дверью, и я услышала, как включается вода.

А я стояла с пакетом в руках, будто он жёг мне ладони.

Страх, удивление, злость – всё разом.

Когда я, наконец, решилась открыть пакет, ткань выскользнула наружу.

Я охренела. Это это не одежда. Это не бельё. Это даже не просто «что-то милое».

Это сорочка. Тонкая. Чёрная. Прозрачная.

Настолько прозрачная, что казалось, ткань существует лишь в моём воображении. Как паутина или дым.

Я подняла её двумя пальцами, словно какую-то мерзость, и сразу бросила обратно.

– Пиздец, – вырвалось у меня.

Он совсем охуел? Это Это разве одежда? Для кого? Для каких случаев? У него ещё хватает наглости купить такое девушке, которую он держит в плену?!

Вчера он пристёгивал меня к батарее. Сегодня – покупает мне это?

Словно я

Словно я

Шлюха.

Лицо вспыхнуло, как будто меня ударили по щеке.

Я ходила по комнате кругами. Потом остановилась возле двери ванной. Глеб был там. Спокойный, расслабленный, уверенный, что я послушаюсь, что я надену эту чёртову прозрачную тряпку.

Возмущение колотилось во мне так, что рёбра вибрировали. Пальцы дрожали.

Что он сделает, если я откажусь?

Глеб был не из тех, кого можно переубедить.

И я что? Скажу «нет, не буду»?

Душ выключился. Шум стих. Пальцы стали ледяными, колени дрогнули.

Он сейчас выйдет. И увидит. И спросит.

Через минуту я стояла перед зеркалом, и мне казалось, что смотрю не на себя, а на другую девушку. Почти голую, дрожащую.

Сорочка была создана не для того, чтобы что-то скрывать. Она лишь подчёркивала каждый изгиб, каждую деталь моего тела. Ткань возбуждающе скользила по коже, заставляя каждый волосок на теле подняться.

Мурашки бежали вдоль позвоночника острые, электрические.

Я попробовала вдохнуть спокойно. Не вышло.

Соски от холода и стыда напряглись, и это было видно. Блять, слишком видно. Потому что ткань ничего не скрывала. Вообще.

Я натянула чёрные трусики – единственное, что могло дать хоть иллюзию прикрытости. Но иллюзия была жалкой: даже с ними я чувствовала себя почти голой, беззащитной, уязвимой.

Нет, из комнаты выходить в таком виде было невозможно. Просто невозможно.

Я обхватила себя руками, будто могла спрятаться. Но я не могла.

Мне пришлось выйти.

На кухне Глеб стоял у распахнутого окна, опираясь бедром о подоконник. Сигарета в пальцах, вторая рука в кармане. Волосы ещё мокрые после душа.

Меня всю трясло, так что зубы стучали. А он...

Он выглядел не просто спокойно, он выглядел так, будто мир полностью под его контролем.

Когда он увидел меня, его взгляд не обрушился на меня ударом. Он прошёлся по мне медленно, неторопливо, как прикосновение.

Сначала выше колен потом по бёдрам по животу по груди, где я ощутила особенно пристальное его внимание, как будто он провёл по ней пальцами, а не взглядом

А потом посмотрел в глаза. Я едва удержалась, чтобы не отступить.

В груди стало тесно, жарко, стыдно.

– Повернись, – сказал он негромко, щурясь от дыма.

Я повернулась. Медленно.

Ткань сорочки чуть скользнула по бёдрам. Глеб смотрел так, будто видел всё, что под ней. Будто я уже стояла перед ним вовсе без неё.

Я снова повернулась к нему лицом. Чувствуя, как по коже бежит огонь.

– Трусы сними, – поступил новый приказ.

У меня на секунду перестало биться сердце. Казалось, этому унижению не будет конца.

– Чего? – мой голос сорвался.

– Со слухом проблемы начались? Ты же меня слышала?

Он не угрожал. Не поднимал голос.

Он просто ждал. Спокойно. Властно.

Я почувствовала, как внутри всё сжимается, как колени становятся мягкими, как дыхание застревает в горле.

Но я послушалась.

Пальцы дрожали так, что я с трудом ухватилась за край ткани. Тянула медленно... слишком медленно. Каждый сантиметр казался бесконечным.

Глеб не отводил взгляда. Он не прикоснулся ко мне. Вообще.

Но ощущение было такое, будто он это делал. Будто его пальцы были там, где сейчас мои. Будто он сам снимал с меня трусики, растягивая момент.

Я стояла, не зная, куда деть руки, куда смотреть, что делать со своим телом, которое вдруг оказалось слишком ярким, слишком живым, слишком открытым.

А Глеб просто смотрел. С удовольствием. Без стыда и спешки.

– Красиво, – сказал он и затушил сигарету в чистой, старательно вымытой мною пепельнице. – В моём присутствии одеваешься только так.

Конченый урод! Больной извращенец!

Мне казалось, что он прямо сейчас на меня набросится или прикажет отсосать ему. Что-то в этом роде. Но он просто закрыл окно и сел за стол.

Я старалась не смотреть на него, когда ставила перед ним тарелку с омлетом. Сорочка всё ещё обтягивала тело, и каждый раз, когда Глеб бросал в мою сторону взгляд, у меня начинали отказывать ноги.

Он взял вилку и понюхал омлет так, будто я принесла ему дохлую рыбу.

– Это всё? – спросил он, недовольно хмурясь.

Мне стало обидно. Да, я понимала, что порция маленькая. Да, я готовила кое-как. Но услышать это вслух всё равно было больно. Знал бы он, чего мне стоил этот омлет.

– Я могу сделать ещё, – быстро сказала я, не зная, что ещё предложить.

Он молчал, продолжал смотреть на тарелку так, будто пытался понять, что это вообще такое, и можно ли это есть.

Я вскочила, открыла холодильник.

Колбаса. Сыр. Майонез. Хлеб.

– Подожди минуту, – попросила я Глеба.

Я торопливо намазывала хлеб, резала колбасу, неловко размазывала майонез, но руки дрожали, и я пару раз уронила нож. Глеб, конечно, всё это видел. И смотрел без всякой жалости, спокойно, хищно.

Поставила перед ним тарелку с бутербродами. Он взял один, откусил. Потом второй. Третий. Омлет он тоже смолотил.

Я смотрела, как он ест, и почему-то чувствовала облегчение. Будто его сытость была моей задачей, будто я сдала какой-то экзамен.

Глеб поднялся.

– Спасибо, – бросил он. – Ты молодец, Женя.

Я впервые услышала от него похвалу и испытала почти что счастье.

Дёмин ушёл к себе, и не знала, что делать дальше. Было страшно идти в свою комнату, но и оставаться на кухне не хотелось.

Я вернулась в спальню, на свою маленькую территорию, свой матрас на полу. Прижала колени к груди, пыталась дышать ровно.

Может, он сегодня оставит меня в покое? Даст просто поспать? Даст прийти в себя после всего этого кошмара?

Но через какое-то время я услышала его шаги. Холод пробежал по позвоночнику.

Он идёт меня насиловать.

Вот он остановился у двери, положил ладонь на ручку, открыл дверь.

У него в руках снова были наручники.

– Не надо, пожалуйста! – взмолилась я. – Я сделаю всё, что скажешь. Только...

– Жень, так надо, – обрубил меня Глеб.

Он даже не моргнул. Сел на корточки рядом. Щёлкнул наручниками, взяв моё запястье так уверенно, будто я сама тянулась к нему.

Холодный металл защёлкнулся вокруг руки.

– Вспомнила что-то новое? – поинтересовался он. Я лишь мотнула отрицательно головой. – Тогда до завтра.

Он опять не будет меня трахать? Просто уйдёт?

Глеб выключил свет, и я не верила в то, что он уходит. Может, у него проблемы с потенцией? Или он реально маньяк, и ему не нужен секс в обычном виде?

Зачем-то же он нарядил меня в эту шлюшью тряпку?

Это было невыносимо. Даже в темноте мне казалось, что в комнате ещё остался его запах и ощущение его тяжёлого, прожигающего насквозь взгляда.

Между ног было неожиданно влажно. Я потрогала рукой свои складочки, размазывая пальцами горячую обильную смазку. Грудь отяжелела, соски стали чувствительными настолько, что казалось, невесомая ткань сорочки царапает их нежную кожу.

Это от стресса, – успокаивала я себя.

Я сжала зубы, чтобы не расплакаться.

Скорее бы Дёмин сделал ЭТО со мной. Ожидание было хуже смерти.