21. Женя

Время растянулось в тягучую, однообразную резину. День за днём, будто я застряла в каком-то извращённом сне, намертво зацикленном на унизительной рутине.

Нельзя было ничего изменить, только ждать. Ждать чуда. Ждать, что Дёмин что-то найдёт. Ждать, что я не сойду с ума.

Утро – уборка. Я вытирала несуществующую пыль в уже чистой квартире, мыла чистый пол. Каждое движение напоминало: ты здесь не хозяйка. Ты – прислуга. Пленница.

День – готовка и попытки не сойти с ума. Я резала овощи идеально наточенным ножом, и звук лезвия о разделочную доску отдавался в висках навязчивым, тревожным ритмом. Тишина квартиры давила на уши, и я начинала слышать несуществующие звуки: шаги на лестнице, скрип двери, его дыхание

Хоть бы мне плеер какой-нибудь оставил или радио. Было бы не так тоскливо.

Как же я скучала по своему айфону. По музыке, по общению с друзьями, по возможности загуглить всё, что угодно.

Вечером я немного оживлялась. Приходил Дёмин и устраивал мне встряску. Не в прямом смысле. Это я сама тряслась от его присутствия.

Я стояла в той самой шлюшьей сорочке, которую мне хотелось сжечь, и пыталась выглядеть паинькой. А внутри всё кипело от осознания, что моё тело, моя нагота, моя жизнь – принадлежат этому ужасному человеку.

А ночью – наручники. Холодный металл, впивающийся в кожу запястья. Темнота, такая густая, что в ней можно было утонуть. И его шаги, уходящие прочь, за дверь.

Иногда мне казалось, что я слышу его дыхание за дверью. Или что он приходит утром пораньше и стоит там, в тени коридора, невидимый, наблюдая, как я ворочаюсь на матрасе, пытаясь найти удобное положение с пристёгнутой рукой. Наблюдает, как я борюсь со страхом и одиночеством.

Я сходила с ума. От неизвестности. От его близости, которая была так же далека, как и запретна.

Он оставался холодным, сосредоточенным, непробиваемым. Гранитной скалой в моём болоте отчаяния. Но когда его взгляд падал на меня, я задыхалась.

Он смотрел не как на человека, а как на женщину. Сдержанно-хищно, оценивающе. Будто внутри него тлел огонь, который он тщательно охранял, не давая вспыхнуть. И именно от этого скрытого, контролируемого пламени я начинала гореть.

Моё тело предательски отвечало на его молчаливый вызов. Под невесомой тканью сорочки кожа покрывалась мурашками, низ живота сжимался томной, сладкой судорогой, когда он долго смотрел на меня, делая вид, что ест.

Я ждала. Со странным, болезненным нетерпением я ждала, что однажды эта ледяная плотина прорвётся. Что он сорвётся. Резко встанет из-за стола, пересечёт кухню, нависнет надо мной. Потянется. Притянет к себе так, что захрустят кости. Поцелует. Не для ласки, а для завоевания, для отметины.

Но ничего не происходило.

Он только смотрел.

Его тяжёлый, тёмный, маслянистый взгляд мог скользить по моему телу так медленно, что я физически чувствовала его прикосновение. Он хотел меня. Это было очевидно. Я видела это в лёгком напряжении его челюсти, в том, как его пальцы чуть сильнее сжимали вилку или кружку, в каждой затяжке сигареты, которую он делал, не отрывая глаз от моих губ.

Но он не делал ни шага. Ни единого движения.

И это было хуже любого насилия. Это была пытка ожиданием. Я таяла, горела, сохла изнутри от этого немого, напряжённого противостояния. Его холод разжигал во мне такой жар, что по ночам я ворочалась на матрасе, прижав бедра друг к другу, пытаясь заглушить назойливую, влажную пульсацию, которую вызывали в памяти его глаза.

Он не спешил. Он не торопился. Он изучал меня. Как хищник изучает добычу, которая, замученная страхом и неопределённостью, сама рано или поздно сделает роковой шаг навстречу. Подойдёт ближе. Попросит.

И я не выдержала. Потому что ждать стало невыносимее любого действия. Потому что его холод довёл меня до точки кипения, где страх уже нельзя было отделить от желания. Где унизительное положение слилось с тёмным, постыдным возбуждением. И потому что в глубине души, под всеми этими запутанными чувствами, жил леденящий ужас: время уходит.

Если Глеб не ускорится с расследованием, я никогда отсюда не выйду. Точнее выйду прямиком в тюрягу.

Самое стрёмное, что я больше ничего не вспомнила. А ещё мне так хотелось увидеть папу. Хоть одним глазком, хоть на секунду.

Я жалела, что вела себя с ним как последняя тварь. Что редко говорила ему, что я его люблю. Редко говорила спасибо, ты мне важен, ты мне дорог.

Что, если я уже никогда не смогу ему ничего сказать?

Нужно было действовать. Надоело быть безмолвной тенью.

Дёмин же хотел, чтобы я его "вдохновляла"? Нужно хотя бы попытаться.

В тот вечер Глеб вошёл в мою комнату поздно.

Я сидела на матрасе, как покорная наложница, ждущая шейха. Будто наконец-то великий падишах снизошёл до меня.

После душа я намазалась молочком для тела, набрызгалась духами, чтобы быть привлекательнее. Приняла соблазнительную позу, спустив одну бретельку сорочки с плеча, вытянула ноги, чтобы они казались длиннее, оттопырила задницу. Распустила волосы.

Мне казалось, что я выгляжу сексуально. Впрочем, я не могла знать этого наверняка.

Я хотела, чтобы Дёмин сам на меня набросился. Принудил меня раздвинуть перед ним ноги. Заставил с ним спать.

Тогда бы я не чувствовала себя шлюхой, которая сама предлагается мужику. Не испытывала бы угрызений совести. Ведь мне пришлось это сделать. У меня бы не было выбора.

Но Глеб едва взглянул на меня. Как будто я не красивая девушка, а пустое место.

– Давай руку, – сказал он спокойно, деловито. Это был привычный ритуал. Слишком привычный. Символ моей несвободы.

У меня всё оборвалось внутри. Он будто пощёчину мне залепил своим безразличием.

Он сел на край матраса. Босой, только в одних лишь спортивках.

Я медленно подняла руку. Но не для наручника. Я придвинулась ближе и дотронулась до его плеча.

Он нахмурился – едва заметно, лишь тень пробежала в глубине глаз.

– Что ты делаешь?

Я не ответила. Слова застряли в горле комом стыда и отчаянной решимости. Вместо них было действие. Я прижалась к нему всем телом, как бросаются в огонь – чтобы либо сгореть, либо, наконец, согреться.

Ладонями, дрожащими и влажными, я обхватила его твёрдые широкие плечи. Уткнулась лицом в его шею и вдохнула. Его запах – чистый, мужской уже знакомый, и у меня потемнело в глазах.

Он замер. Прямо на вдохе. Его тело стало неподвижным, как скала, но я чувствовала, как под моими ладонями напряглись мышцы.

– Женя, – его голос прозвучал тихо, но с таким низким, стальным предупреждением, что у меня по спине побежали ледяные мурашки. – Ложись спать.

– Нет, – сорвалось у меня, хрипло и бесцеремонно.

Он медленно, слишком медленно, приподнял бровь. Спокойный. И от этого – смертельно опасный.

– Ты забыла, кто главный? Кто устанавливает правила?

Я покачала головой, и движение было сдавленным, неуверенным. Слёзы подступили к глазам, но я их сглотнула. Это была не слабость. Это был предел.

– Я устала, – прошептала я ему в ключицу, чувствуя, как бьётся его пульс под моими губами. – Устала ждать Когда ты сам когда ты

Он крепко, почти болезненно, взял меня за талию, останавливая поток слов. Его пальцы впились в моё тело сквозь тонкую ткань.

– Когда я что? – его голос опустился ещё ниже, став густым и тёмным, как ночь за окном. – Придумаю, что с тобой делать?

– Ты всё равно привёз меня для этого, – выдохнула я, и в этих словах была горечь, вызов и странная, извращённая правда. – Так пусть это, наконец, произойдёт. Прекрати эту пытку.

Он чуть подался ко мне, и тепло его большого, твёрдого тела обожгло мою кожу сквозь ткань. Между нами не осталось воздуха, только напряжение, густое, потрескивающее.

Я опустила взгляд на его пах. Там всё туго натянулось, встав бугром.

Глеб меня хочет!

Эта мысль придала мне ещё большей решимости. Осмелев, провела ладонью по бугру, ощущая под тканью твёрдый, налитый возбуждением член.

Глеб едва заметно дёрнулся и задышал чаще.

– Я люблю трахаться жёстко, – предупредил он меня. – Вывезешь?

Член нетерпеливо дёрнулся под моими пальцами, и я убрала руку с паха Глеба.

Господи, кто бы сомневался? На нежные ласки я и не рассчитывала.

Не от него точно.

Что ж, жёстко, так жёстко.

Он провёл пальцами по моей щеке – медленно, почти нежно, но в этом прикосновении была такая власть, что я закрыла глаза, подавив стон. Его пальцы были шершавыми, и это ощущение прожигало кожу.

– Давай, Ермолова, – с усмешкой произнёс Глеб. – Удиви меня чем-нибудь!