22. Женя

Это был вызов. И я приняла его, заглушив страх яростью и отчаянием. Я не знала, что делать, как «удивить». Но я знала, что должна что-то сделать.

Я снова прикоснулась к нему, уже дрожащей рукой пытаясь развязать шнурок на поясе его штанов. Мои движения были неуклюжими, нервными. Глеб не помогал, лишь откинулся немного назад, опершись на локти, и смотрел. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим, не пропускающим ни одного моего смущённого движения, ни одной эмоции.

Когда я, наконец, высвободила его член, у меня перехватило дыхание. Он был большим, напряжённым, пугающе настоящим. Книжные картинки и смутные фантазии рассыпались в прах перед этой живой, мужской плотью. Он лежал у меня в ладони, тяжёлый и горячий, и я не знала, что с ним делать.

Я уже видела его прежде, но всё равно оторопела.

– Ну? – подтолкнул он, и в его голосе слышалось не только нетерпение, но и какое-то странное любопытство. Он изучал меня с нескрываемым интересом.

Я, покраснев от стыда и унижения, склонилась над ним. Мои волосы упали ему на живот. Поцеловала кончик его члена – неуверенно, робко, как делают в плохих фильмах. Он не издал ни звука. Я провела по стволу языком, чувствуя пряный запах и вкус мужского достоинства, потом попыталась взять его в рот, но не знала как, боялась сделать больно или подавиться.

Это выглядело жалко.

Дёмин выдержал мои неуклюжие попытки минуту, может, две. Потом мягко, но твёрдо отстранил меня.

– Хватит, – сказал он без раздражения, больше с констатацией факта. – Раздевайся и ложись на спину.

Я повиновалась. Он встал надо мной, смотря сверху вниз, и его взгляд был таким пронзительным, что мне захотелось закрыться руками. С великим трудом, но я пересилила себя, чтобы не позориться ещё больше.

– Раздвинь ноги, – приказал он тихо. Я замерла. Это было слишком. Слишком унизительно. – Женя? – в его голосе прозвучало предупреждение. – Или ты передумала?

Я, стиснув зубы, медленно развела колени. Холодный воздух комнаты коснулся самой интимной части меня. Я закрыла глаза, не в силах вынести его взгляд.

– Открой глаза. Смотри на меня, – его команда не терпела возражений.

Я открыла их. Он смотрел туда, куда я только что открыла доступ. Его взгляд был таким похотливым. Я видела, как он дёрнул кадыком, сглатывая слюну.

– Теперь поласкай себя. Покажи, как ты это делаешь, когда одна, – сказал он, и его голос был низким, намерено растягивающим каждое слово. – Хочу видеть, как ты играешь сама с собой.

От стыда у меня горели щёки, но я подчинилась. Мои пальцы, холодные и неуверенные, коснулись влажных, трепещущих складок.

Да, я делала это и не раз. Но никогда в чьём-то присутствии.

Мои движения были робкими, какими-то механическими.

– Расслабься, – пробормотал он, наблюдая. – Ты же хочешь возбудиться, да? Но я могу и на сухую. Тебе же хуже. Представь, что меня здесь нет.

Но он был здесь.

Его присутствие, его взгляд, его тяжёлое дыхание: всё это делало прикосновения в тысячу раз острее, постыднее и возбуждающе. Постепенно под его неотрывным взглядом, мои движения стали увереннее, чувствительнее.

– Не спеши. Мы же никуда не торопимся.

Мне удалось сконцентрироваться на себе, утонув в новых, незнакомых ощущениях. В какой-то момент Глебу наскучило наблюдать, и он присоединился к моей мастурбации. Провёл пальцами по лону, собирая влагу, и принялся поглаживать мой клитор.

Это было... Ещё приятнее, ещё более захватывающе, чем когда я делала это сама.

Я застонала, тихо, невольно, подаваясь бёдрами навстречу его пальцам, чувствуя приближение оргазма, и тут же закусила губу.

Он усмехнулся – коротко, почти беззвучно. Потом опустился на колени между моих ног.

– Перевернись. Вставай раком.

Я, всё ещё дрожа от недавних ощущений и стыда, послушалась. Встала на колени, опершись на локти, чувствуя себя абсолютно открытой и беззащитной.

Хотя бы он не смотрит мне в лицо. А я ему.

Так даже лучше.

Его ладони легли на мои ягодицы, грубые и горячие. Он медленно, почти нежно, провёл большими пальцами по внутренней поверхности бёдер, заставляя меня вздрагивать. Потом один палец скользнул к анусу. Поводил по кругу, заставляя меня напрягаться от страха.

Я догадывалась, что Дёмин во все щели захочет меня поиметь, но не думала, что анал будет прямо сегодня.

– Совсем не разработанная, – констатировал он с какой-то странной, почти профессиональной интонацией, надавливая на тугое, неподатливое колечко.

Я замерла от шока и новой волны унижения. Он думает, что я в жопу долблюсь с утра до вечера? Ярость, острая и ясная, вспыхнула во мне, смывая часть стыда.

– Я не – начала я, но он мягко, но решительно ввёл кончик пальца внутрь.

Вторжение было непривычным и некомфортным. Я вскрикнула и прикусила костяшки пальцев. Он не двигался, давая мне привыкнуть к ощущениям этой новой, шокирующей интимности.

Он вынул палец и шлёпнул меня по ягодице. Кожу обожгло приятной болью, смешанной с удовольствием. Новый шлепок выбил из меня стон.

Дёмин оставил меня на пару минут, выйдя из комнаты, и мне стало ещё страшнее.

Куда он пошёл? За плёткой? Дилдо? Кляпом?

Будет извращаться по полной программе?

Но он вернулся, шурша лентой из презервативов. Всего лишь...

Я испытала некоторое облегчение оттого, что он хотя бы заботится о безопасности полового акта, и мне не грозит беременность от этого урода или букет венерических болезней. Откуда мне знать, в кого он ещё тыкает своим членом?

Пока он раскатывал на члене латекс, я стояла на четвереньках, дрожа, не в силах пошевелиться, ожидая следующего приказа, следующего унижения, следующего шага в эту тёмную, неизвестную бездну. Задница, которую он только что изучал, была обнажена перед ним, а внутри всё горело от смеси боли, стыда, ярости и какого-то дикого, неконтролируемого возбуждения. Я стояла перед ним в ожидании, как племенная кобыла перед жеребцом, и его молчание убивало.

Воздух в комнате стал густым, липким, пропитанный нашими запахами.

Его руки снова легли на мои бёдра, но уже не для ласки. Он притянул меня к себе, и я почувствовала у своего входа что-то твёрдое, горячее, мокрое от лубриканта. Мои мышцы свело в паническом спазме.

– Расслабься, – его голос прозвучал прямо у уха, низкий и напряжённый. – Я не буду жестить.

Я зажмурилась, вцепившись пальцами в простыню под собой. Вся моя сущность сжалась в один крошечный, испуганный комок где-то в груди.

Он вошёл.

Не сразу. С сильным, неумолимым напором. Было туго, неудобно, тело сопротивлялось, но Глеб был сильнее. Я слышала своё собственное прерывистое дыхание, похожее на всхлипы.

И вдруг резкая, режущая боль. Острая и глубокая, будто внутри что-то порвалось.

Я вскрикнула коротко, надрывно, не в силах сдержаться. Мышцы живота сами втянулись от неожиданности.

Он замер. Совсем. Его тело напряглось за моей спиной.

– Бля-я-ять, – прорычал он сквозь зубы, и в его голосе я услышала не злорадство, а настоящее, грубое изумление. – Ты что, девственница?

Это был риторический вопрос. Ответ был в его собственном ощущении, в той самой, только что разрушенной преграде, в моём крике. Он не ожидал этого.

Но его замешательство длилось всего секунду.

– Господи Иисусе, – выдохнул он со стоном. – Предупредить не могла? Идиотка! Какая же ты дура!

Мне уже было всё равно. Разве это что-то бы изменило?

Да ни хрена.

Глеб не остановился. Не стал мягче. Он снова толкнулся, и теперь боль была другой: тупой, давящей, разрывающей изнутри. Каждое движение было грубым, глубоким, лишающим воздуха. Смазка сделала его скольжение влажным, предательски мягким.

Я кусала губу, пытаясь заглушить стоны, чувствуя, как слёзы текут по моим щекам и капают на простыню. Было больно, но не так, как я боялась. Не так, чтобы терять сознание. Скорее, некомфортно.

Это была просто реальность. Грубая, физиологическая, неумолимая. Он использовал моё тело, и моё тело, предательски, постепенно начинало привыкать. Боль смешивалась с невероятным чувством заполненности, с шоком от того, насколько глубоко он внутри, с осознанием полной, абсолютной потери контроля.

Я не получала удовольствия. Ни капли. Во мне не было ни романтики, ни страсти, только жгучий стыд, боль и странное, опустошающее чувство, что теперь я стала другой. Что-то внутри было навсегда сломано и испачкано.

Он двигался всё быстрее, его дыхание стало хриплым и частым у меня над ухом. Его пальцы впились мне в бёдра, и я знала, что завтра там останутся синяки. Потом он резко, с глухим стоном, замер, всем телом прижав меня к матрасу. Я чувствовала, как он пульсирует глубоко внутри, и это последнее ощущение чужой, мужской разрядки стало окончательной точкой в моём падении.

Он пролежал так несколько секунд, тяжёлый и горячий, потом резко выскользнул из меня. Я услышала, как он встаёт, снимает презерватив.

В комнате воцарилась тишина. Я так и лежала, сжавшись, не в силах пошевелиться. Внутри всё горело и ныло. Между бёдер было мокро и липко от смазки, от крови, от него. Запах его пота, его кожи, нашего секса висел в воздухе, въедаясь в мои лёгкие.

Глеб снова опустился на колени рядом со мной. Я зажмурилась сильнее, ожидая насмешки, нового приказа, чего угодно.

Но он просто молча провёл рукой по моей спине, от шеи до поясницы. Жест был не нежным, но и не грубым. Констатирующим. Как будто он закреплял свою власть на моём теле.

– Ложись набок, – сказал он наконец. – Отдыхай.

Он накрыл меня одеялом, как будто хотел спрятать следы преступления. Потом встал и ушёл, выключив свет и притворив за собой дверь.

Я лежала, уставившись в темноту, и чувствовала, как по моим щекам текут тихие, беззвучные слёзы. Боль постепенно утихала, оставляя после себя глухую, разрывающую пустоту.

Я больше не была девственницей. Я была его. Выполнила свою часть договора.

Теперь Дёмин будет трахать меня постоянно...

Я выдержу. Всё выдержу.

Лишь бы он тоже выполнил свою часть уговора, лишь бы папа остался жив. Иначе всё это было зря.