35. Глеб

Я нашёл Женю на балконе.

Жива! Слава богу, жива!

Она сидела на голом, холодном бетоне, прижав к себе маленький, дрожащий комочек. Щенка она закутала в плед, оставив снаружи только испуганную мордочку с огромными ушами. Сама она была без куртки. Волосы растрепал ветер, на щеках бледные полосы от слёз или от холода.

Но больше мне в душу били её глаза. Огромные, бездонные, полные чистого, животного страха. В такие глаза смотришь, и без слов понимаешь: катастрофа.

– Глеб – Она бросилась мне на шею, захлёбываясь слезами. – Там духовка она горит.

Я снял с себя куртку, на автомате набросил Жене на плечи. Внутри у меня всё оборвалось и упало в ледяную пустоту.

– Я же говорил, что она не работает – вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы, уже пока я разворачивался и мчался обратно в квартиру, снося всё на своём пути.

Дальнейшее произошло на каком-то диком, отработанном до автоматизма инстинкте. В кухне висел едкий, густой дым. Он резал глаза, щипал в носу, горле. И запах Пахло горелой бумагой, пластиком и этим мерзким, сладковатым запахом не до конца сгоревшего газа – запахом, который я ненавидел с первых же выездов на подобные ЧП. Он пах смертью, глупостью и беспомощностью.

Я рванул к плите, с силой повернул кран, перекрывая газ. Потом распахнул настежь окно и дверцу духовки, вытащил нижнюю панель облицовки.

Пламени уже не было. Внутри лежала бесформенная, дымящаяся масса. Серый, ещё горячий пепел и островки тлеющей бумаги. Там, где ещё утром аккуратно, в папках и конвертах, лежало то, что я копил годами. Не просто документы – мой щит, мой меч, мой чёрный ящик.

Документы по делам, которые нельзя было закрывать, но и нельзя было расследовать дальше. Компромат на тех, кто по мелочи, но мог навредить. Личные записи, расшифровки, копии, которых официально не существовало. Имена, номера, схемы, гарантии. Весь мой неприкосновенный запас, моя подстраховка на тот случай, если система решит выплюнуть меня, как ненужный винтик.

Я стоял, глядя на это догорающее месиво, и чувствовал, как снизу, из самой глубины, поднимается чёрная, удушающая волна ярости. Она была тяжёлой, как свинец, и горячей, как пламя.

Хотелось заорать так, чтобы звенели стёкла, хотелось со всей дури вмазать кулаком по столешнице, разнести вдребезги эту проклятую кухню, эту берлогу, в которую я сам себя загнал.

Вот и всё. Конец.

Годы мерзкой, опасной работы превратились в воняющую гарью труху. Моя личная броня рассыпалась в пепел.

– Блять! Блять! Блять! – повторял я, как заклинание.

Но в следующее же мгновение ярость схлынула. Её вытеснило нечто более мощное, леденящее душу.

Мысль ударила, как обухом по голове: А если бы Женя не вышла на балкон? А если бы уснула, пока ждала меня? А если бы тлеющая бумага вспыхнула, перекинулась на занавеску, на мебель

Женя всё ещё сидела на балконе, прижавшись спиной к стене. Маленькая, съёжившаяся, будто пытающаяся стать невидимой. Щенок тыкался носом в её шею, тихо поскуливая. Он чувствовал её безутешность всем своим щенячьим существом.

И меня накрыло. Сильнее, чем от вида сгоревших бумаг, сильнее, чем от мысли о потерянных козырях. Накатила волна такого чистого, безрассудного ужаса, от которого похолодели даже кончики пальцев. Не за компромат. За неё.

Я шагнул на балкон, рывком поднял её с пола, прижимая к своей груди.

– Ты цела? – спросил я, и мой голос прозвучал жёстче, чем я планировал, почти грубо, от натуги сдерживать всё, что клокотало внутри. – Дышишь нормально? Голова не кружится? Говори!

Она замотала головой, губы её дрожали.

– Я хотела ужин приготовить. Пирог испечь для тебя... Я я увидела дым из щелей и запах – она говорила прерывисто, ловя воздух. – Я испугалась Грома взяла Прости, Глеб... Я не хотела...

Я выдохнул. Длинно, сдавленно, будто до этого вообще не дышал, а лишь держал воздух в себе, как под водой. В груди что-то болезненно разжалось.

Похуй на бумаги. К дьяволу весь этот компромат. Наплевать на связи, на гарантии, на всю эту грязную подноготную.

Если бы с Женей что-то случилось из-за моего дурацкого тайника, из-за моей паранойи, из-за того, что я запер её здесь, я бы себе этого не простил. Никогда. До конца жизни.

Я протянул руку и провёл ладонью по её голове, сглаживая растрёпанные ветром волосы. Жест был коротким, почти небрежным, но в нём было что-то успокаивающее, оберегающее. Только ощутив под пальцами шелковистость её прядей и холод её кожи, я понял, что сделал – вышел за какую-то невидимую грань.

– Почему на помощь не позвала, дура? А вдруг бы я не пришёл? Или пришёл поздно? Вы бы сгорели к чёртовой матери!

Женя подняла на меня глаза. В них уже не было панического ужаса. Была вина, растерянность и что-то ещё, тёплое и вопрошающее.

– Я боялась, что приедут пожарные, и вскроется всё... Прости – прошептала она снова. – Я просто хотела пирог сделать

Пирог? Она? Для меня?

Господи Боже!

– Всё, – сказал я глухо, больше самому себе, целуя её в висок. – Всё закончилось. Я здесь, я рядом... Я больше тебя никогда одну не оставлю.

И я не был до конца уверен, о чём говорю. О пожаре ли, который удалось предотвратить. Или о чём-то другом.