36. Глеб

Я оставил окна настежь. Все. Без исключений. Холодный осенний воздух хлынул внутрь, смешиваясь с едким, густым дымом. Он резал лёгкие, заставлял кожу покрываться мурашками, но это был единственный способ выгнать из квартиры этот запах.

Запах не просто горелой бумаги и пластика. Запах беды, которая пришла в мой дом. Запах того, что я не доглядел, что упустил из-под контроля.

Я окинул взглядом кухню: закопчённые занавески, чёрный налёт на плитке, зияющая чёрной пастью духовка. Отсюда нельзя просто уйти и вернуться завтра. Здесь нужно всё менять, сносить, отскребать, перекрашивать.

Ремонт – только он сможет стереть следы этого вечера и память о страхе, который я испытал.

Мы уехали сразу. С минимумом вещей. Женя сидела на пассажирском сиденье, закутавшись в мою куртку, поверх которой я накинул ещё и плед. Она была бледной, тихой. Щенок, наш Гром, устроился у неё на коленях. Она гладила его одной рукой. Медленно, монотонно, иногда вздрагивала вместе с машиной на кочке, и её пальцы впивались в шерсть щенка чуть сильнее.

Я вёл аккуратно. Намеренно плавно. Так, будто внутри у меня не бушевал шторм из адреналина, ярости и этого нового, леденящего душу страха за неё. Руки на руле были твёрдыми, движения выверенными. Я старался создать островок спокойствия в движениях, потому что другого дать сейчас не мог.

– Всё хорошо, Женя, – говорил я время от времени. – Сейчас приедем. Там будет тепло. И тихо. Никто нас не найдёт, не потревожит.

На одном из светофоров я потянулся на заднее сиденье. Достал цветы, которые пережили мою спешку, дым в квартире и мою собственную панику, когда я искал Женю. Я подобрал их уже потом, на автомате, не отдавая себе отчёта, зачем.

– Держи, – сказал я, протягивая ей букет. Он был слегка смят, один стебель надломлен. – Это тебе. Я купил после работы... Для тебя...

Она посмотрела сначала на цветы, потом на меня. Я ждал, что она хотя бы улыбнётся, но этого не случилось.

– Спасибо – прошептала она, принимая букет. Прижала его к себе, к щенку, вдыхая слабый, едва уловимый запах, перебивавший запах гари.

Дача моих родителей встретила нас абсолютной, гробовой тишиной.

Дом стоял тёмным, слепым силуэтом среди голых деревьев. Они почти не бывали здесь последние годы, и я был на сто процентов уверен, что и сейчас они не появятся.

Мне было не до объяснений. Мне была нужна пауза. Буферная зона между катастрофой и тем, что будет дальше.

Мы вошли внутрь. Я щёлкнул выключателем, и мягкий свет бра заполнил просторную, прохладную гостиную. Проверил котёл и сразу же включил. Вода есть. Электричество тоже. Микромир, готовый принять нас.

Женя, не раздеваясь, пошла в ванную. Я отнёс Грома в угол, устроил ему временное логово из коробки и старого свитера, насыпал корма, налил воды. Он обнюхал всё, неуклюже развернулся и плюхнулся набок, глубоко вздохнув. Мир для него вернулся в норму. Как же я завидовал ему сейчас.

Мы приняли душ по очереди. Вода смыла сажу, запах страха, липкое чувство вины.

Дом быстро прогрелся, и в нём стало уютнее. Мы поужинали пирожками, купленными по пути сюда, и я расстелил кровать в комнате, которая когда-то была моей.

Женя всё ещё молчала, как неживая. Мне до боли захотелось её растормошить, но я уже не знал чем. Пришлось сказать.

– Твой отец. Он очнулся.

Она замерла. Казалось, даже дышать перестала. Её пальцы застыли на одеяле.

– Что? Что ты сказал? Повтори, Глеб!

– Сегодня днём. Состояние стабильное. Он в сознании. Врачи говорят, кризис миновал.

Она выдохнула. Длинно, будто выпускала из себя воздух, который копила все эти недели. Всё её тело обмякло, плечи опустились, голова чуть склонилась. А потом её глаза наполнились влагой, не слезами отчаяния, а тем блеском, что бывает от непереносимого облегчения. Она улыбнулась по-настоящему, светло, так что в комнате будто стало теплее.

– Правда?.. – её голос дрогнул, но в нём уже была не боль, а надежда, вырвавшаяся на свободу. – Он он поправится? Будет жить?

– Да, – кивнул я, глядя прямо на неё. – Но он ничего не может рассказать по делу. Твой отец не видел того, кто на него напал.

– Это неважно. Главное – что папа жив.

Эта новость была якорем спасения в море её кошмара. И я видел, как она цепляется за него, как оживает на глазах. На её лице появился румянец, взгляд прояснился.

Я смотрел на это преображение и молчал. Не сказал, что Аркадий Николаевич, едва придя в себя, уже требовал посадить Женю.Не сказал, что её мачеха снюхалась с её бывшим парнем. Не сказал, что у меня осталось пара дней, чтобы что-то придумать и уберечь её от тюрьмы. Всего два дня, и не часом больше.

Она не выдержала бы этого сейчас.

Я взял эти головняки на себя. Весь этот груз, всю эту грязь. Это моя часть сделки.

– Спасибо, Глеб, – произнесла Женя и обняла меня.

Я пожал плечами, сделав вид, что это ерунда. Что так и должно быть.

– Нормально всё, – буркнул я. – И будет нормально. Я буду рядом.

Я уже не просто рядом. Не просто исполняю долг или отрабатываю сомнительную договорённость. Я внутри этой истории, глубже, чем планировал, сильнее, чем разрешал себе. Я ввязался. По уши. И мысль о том, чтобы выйти, отпустить, оставить её одну с этой паутиной, была уже не просто неприятной. Она была невозможной.