38. Глеб

Я не видел отца почти десять лет. Настолько долго, что научился думать о нём не как о человеке, а как о факте биографии. Как о старом, глубоком шраме.

Отец вышел из машины без спешки, с той самой, присущей только ему, выверенной грацией бывшего полковника. Длинное, добротное пальто сидело на нём, как броня. Лицо было спокойным, почти невозмутимым, но глаза Глаза были такими же, как у меня. Холодными, проницательными, стальными. Теми, что не просто смотрят, а сканируют, анализируют, вынимают правду из-под слоёв лжи и полуправд, как хирург извлекает пулю.

Я вышел на крыльцо, намеренно громко хлопнув дверью. Встал в полный рост, занимая собой весь проход. Моя поза говорила сама за себя: дальше – ни шагу. Я был готов, если понадобится, стать живым щитом для того, что осталось за моей спиной.

Он остановился в двух шагах, окинул меня тем самым, оценивающим взглядом.

– Привет, – сказал он просто. Голос был ровным, без эмоциональных вибраций. Как будто он говорит в рацию. – Соседи позвонили, сказали, что чужаки приехали какие-то, – зачем-то оправдывался отец. – А я сразу понял, что это ты.

У меня в горле встал ком. Ком из старых обид, немых обвинений и детской боли, которую я давно закопал, но которая сейчас поднялась, как лава.

– Ты зря приехал, – наконец выдавил я. Слова прозвучали хрипло. – Мы сейчас уезжаем.

Отец усмехнулся. Не улыбнулся, именно усмехнулся, одним краешком тонких, крепко сжатых губ.

– Сначала поговорим.

Я сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Мой силуэт стал ещё массивнее, ещё угрожающее.

– Пап, я не хочу – начал я, но он меня перебил.

– Пап? – он приподнял бровь. – Интересно. Неужели не забыл, как обращаться?

Удар пришёлся точно в солнечное сплетение. Не в челюсть – в душу. Тихий, беззвучный, но от этого не менее болезненный.

Я сжал кулаки так, что кости захрустели.

– Нам, правда, надо ехать. Сейчас.

Отец, игнорируя мою позу, сделал шаг ближе, давя авторитетом. И это было страшнее любой физической угрозы. Потому что я с детства помнил: когда он подходит так близко, разговор уже не избежать. Он принял решение.

– Значит, так, – произнёс он, и в его голосе впервые появились нотки усталой, житейской горечи. – Ты меня, выходит, вычеркнул из жизни как отца. За «служебный проступок». За то, что я не смог тогда посадить того ублюдка. – Он сделал паузу, давая словам уместиться в моей голове. – А сам что делаешь? Преступницу укрываешь? Свою же подследственную?

В моей голове что-то щёлкнуло, как предохранитель в пистолете.

– Откуда ты – начал я, но понял, что это глупо.

– Бывших ментов не бывает, Глеб, – отец произнёс это с какой-то почти философской усталостью, разглядывая фасад дома. – Связи остаются. Слухи – тем более. Да и дело громкое.

Я сделал глубокий, медленный вдох, пытаясь загнать обратно ярость, которая клокотала у меня внутри, требуя выхода. Она билась о рёбра, как дикий зверь.

– Она не преступница, – прорычал я, и каждое слово было выковано из стали. – Она жертва. Её подставили.

Отец прищурился, и в его взгляде вспыхнул тот самый, знакомый с детства огонь скепсиса, переходящего в презрение.

– А ты уверен? Или ты просто увлёкся? Запутался? Думаешь хуем, а не головой?

Это было хуже любой пощёчины. Потому что в слове «увлёкся» было всё: и намёк на мою профессиональную несостоятельность, и циничное предположение, что я руководствуюсь не разумом, а инстинктами, и то самое, вечное, отцовское «я же предупреждал», которое я возненавидел ещё в подростковом возрасте.

Я чувствовал, как красная пелена застилает глаза. Ещё секунда, и я сорвусь.

Отец прошёл в дом. Прошёл, как хозяин. Он снял пальто и аккуратно повесил его на вешалку в прихожей. Точно так же, как я помнил с детства.

Я стиснул зубы до боли и пошёл за ним, на кухню.

На столе уже стояла открытая бутылка и два чистых гранёных стакана. Он подготовился. Значит, приехал не для скандала. Он приехал для разговора.

Блять, это было ещё хуже.