39. Глеб

Отец сел за стол первым, откинулся на спинку стула и уставился на меня долгим, испытующим взглядом.

– Садись, – сказал он. Не приказом. Слово прозвучало как констатация неизбежности.

Я сел напротив, откинув стул с грохотом. Сидел, выпрямив спину, положив ладони на стол. Моё лицо было маской. Внутри – извергающийся вулкан.

– Зачем ты приехал? – спросил я, отчеканивая каждый слог.

Он не спеша налил коньяк в оба стакана. Золотистая жидкость плеснулась, заблестела в свете лампы.

– Потому что хватит, Глеб, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не отцовская строгость, а усталая, мужская горечь. – Хватит бегать. От меня. От самого себя. Ты взрослый мужик. Я, прости, тоже уже не мальчик. Мы оба в своей жизни наломали дров. По-разному, но наломали.

Я молчал, глядя на тёмно-янтарную жидкость в стакане.

– Я приехал помириться, – продолжил он, отхлебнув коньяк. – И помочь.

Я усмехнулся. Коротко, беззвучно.

– Помочь? – переспросил я. – Мне?

– Тебе, – подтвердил он, не смутившись. – И этой твоей девчонке. Потому что я вижу, сынок, ты лезешь туда, где одному не выплыть. Ты на грани. Ты уже готов порвать закон в клочья ради неё. И ты порвёшь. А потом останешься ни с чем. Без погон, без неё, без себя.

Я не отвёл взгляда, выдерживая его напор.

– А ты что? Приехал меня остановить? Прочитать лекцию о служебном долге? – в моём голосе зазвенели старые, зазубренные как нож, обиды.

Отец медленно, сокрушительно покачал головой.

– Нет. Я приехал сделать так, чтобы тебе не пришлось ломать себя через колено. Чтобы ты нашёл настоящих виновных любым способом . И чтобы потом, когда всё закончится, ты не остался один против всего этого цирка. Я ещё кое-что знаю. И кое-кого помню.

Я смотрел на коньяк, на бутылку с дорогой этикеткой, на его руки – большие, сильные, с выпуклыми венами и старыми шрамами на костяшках. И вдруг, сквозь пелену своей злости, я уловил в них лёгкую дрожь. Он не просто сидел и вёл беседу. Он волновался. Просто за годы службы научился прятать это куда лучше, чем я.

– Ты всегда был упрямым, – сказал он тише, глядя куда-то мимо меня, в прошлое. – Весь в мать. Я тогда да, совершил ошибку. Трусость – это тоже преступление. Особенно для нашего брата. Ты ушёл, потому что не смог простить. Я это понимаю.

Я резко поднял на него глаза. Всё, что копилось годами, рвануло наружу.

– Ты понимаешь? – мой голос сорвался на хрип, но я удержал его, не давая превратиться в крик. – Ты не «совершил ошибку», пап! Ты сломал мне веру! В закон, в справедливость, в тебя! Я всю свою карьеру, каждый день, доказывал всем и самому себе, что я – не ты! Что я не согнусь! Что для меня нет невозможного!

Отец выдержал этот поток. Не отвёл глаз. Его лицо стало ещё суше, ещё жёстче, но в глубине зрачков что-то дрогнуло. Боль? Стыд? Признание?

– Я знаю, – сказал он, и это прозвучало не как оправдание, а как приговор самому себе. – Поэтому я и приехал. С опозданием на десять лет, но приехал.

Тишина, наступившая после его слов, была густой, тяжёлой, как смола. В ней плавали обломки наших сломанных отношений, запах коньяка и далёкий лай соседской собаки.

Я медленно протянул руку, взял свой стакан. Поднёс к губам. Коньяк обжёг горло, разлился по груди согревающей, горьковатой волной. Он согревал и одновременно разжигал внутренний огонь ещё сильнее. Потому что я вдруг осознал: я столько лет бегал от этого разговора, потому что боялся, что если начну, уже не смогу остановиться. Что выпущу на волю всех своих демонов и разрушу всё окончательно.

Но сейчас сейчас у меня не было выбора. Не ради своего покалеченного эго. Ради неё. Ради той девчонки наверху, которая доверила мне свою искалеченную жизнь.

– Ладно, – сказал я наконец, с силой ставя пустой стакан на стол. Звон стекла прозвучал резко, как выстрел. – Если ты правда хочешь помочь, а не просто поучать тогда слушай. У меня осталось всего два дня. Потом её либо арестуют официально, либо начнётся такой пиздец, что мне её уже не отбить. И мне нужно, чтобы ты сейчас был на моей стороне. Не в роли судьи или прокурора. А в роли отца. И того, кто ещё помнит, как здесь всё устроено на самом деле.

Отец кивнул. Медленно, весомо.

– Я на твоей стороне, сын.

Слово «сын», произнесённое после всего, прозвучало не как формальность, а как что-то хрупкое, выстраданное, почти незаконное. Оно ударило в самое сердце с такой неожиданной силой, что мне пришлось отвести взгляд, чтобы он не увидел внезапные предательские слёзы в моих глазах.

Возможно, это примирение так и не сможет залатать ту пропасть, что пролегла между нами. Возможно, шрам так и останется шрамом. Но оно, чёрт возьми, может дать мне опору, чтобы спасти то, что стало важнее прошлого. Чтобы защитить настоящее, которое сейчас ждало меня наверху.