40. Глеб

Коньяк шёл слишком легко. Не обжигал, а плавил внутри всё, что за долгие годы окаменело, срослось криво и отравляло каждый вдох. Он был хорошим, дорогим, отец никогда не пил дрянь, даже в уединении. Аромат ванили, дуба и чего-то тёплого, почти шоколадного, витал над столом, смешиваясь с запахом старого дерева и воска.

Отец сидел напротив, откинувшись на спинку венского стула. Его поза была расслабленной, но взгляд Взгляд был тем же самым: проницательным, сканирующим, лишённым иллюзий. Он смотрел не на майора Дёмина с закалённым в переделках лицом и холодными глазами, он видел сквозь годы и броню того самого сопляка Глебку, который когда-то, сжав кулаки и стиснув зубы, чтобы не расплакаться, хлопнул дверью его кабинета со словами: «Я никогда не буду таким, как ты».

А теперь этот «пацан» сидел на его кухне, в его загородном доме, и пил с ним коньяк, как будто они два взрослых мужика, способных говорить, как будто между ними не лежала пропасть из десяти лет молчания, обиды и немого осуждения.

Наверху спала Женя. И это тихое присутствие другой, хрупкой жизни не давало расслабиться ни на секунду, не позволяло притвориться, что всё нормально.

Я налил себе ещё. Золотистая струя плеснулась в стакан, заблестела в мягком свете настольной лампы. Отец не сделал ни одного движения, чтобы остановить. Он лишь тихо кивнул, будто понимал: мне нужно не выпить. Мне нужно выговориться. Иначе та ярость и отчаяние, что клокочут внутри, вырвутся наружу, и я натворю такого, от чего уже не отмыться.

– Рассказывай, Глеб, – сказал он. Просто. Без предисловий. Как будто мы всегда так общались. – По порядку. От начала.

– По порядку – повторил я, и мой голос прозвучал надсадно, будто я только что кричал, хотя весь вечер почти не говорил. – Женю нашли на месте покушения на отца. Я должен был оформить её в СИЗО как главную подозреваемую. Как положено. – Я отхлебнул коньяк, почувствовав, как он прожигает путь к желудку. – А я я привёз её домой.

– Пойдём покурим? – предложил отец, хлопая себя по карманам.

Мы вышли на крыльцо, облокотились на перила.

– Женя не преступница, – выпалил я вместе с дымом, и слова прозвучали жёстко, отрывисто, как выстрелы. Я отбивался, но не от отца. От самого себя, от системы, от всего мира, который уже вынес ей приговор. – Экспертное заключение говорит о том, что удар наносился с большой силой, под особым углом. Это сделал предположительно мужчина. Левша. И ещё – я сделал паузу, заставляя себя говорить спокойнее. – У Аркадия Николаевича сломаны два ребра от удара. Женя физически не могла.

Отец молчал. Он не перебивал, не задавал уточняющих вопросов. Он просто слушал, и его молчание было тяжелее любых слов. Его взгляд стал ещё сосредоточеннее, ещё холоднее. Взгляд профессионала, уже выстраивающего картину.

– Но Ермолов — я продолжил и почувствовал, как меня перекашивает от горькой, ядовитой несправедливости. – Аркадий очнулся и знаешь, что он, сука, сделал первым делом, едва придя в сознание? Не спросил, кто это сделал. Он потребовал гарантий, что его дочь не выйдет на свободу. Он уверен. Абсолютно. Не видел нападавшего. Не помнит ножа в её руках. Но он уверен, что это она. А его драгоценная Светлана для него святая. Любит, понимаешь? Заботится. Ни в чём не виновата. Он готов молиться на неё, а Женю – я замолчал, проглотив ком злости, который подступил к горлу. – Женю он готов сдать с потрохами, лишь бы поскорее закрыть дело и вернуться к своей идиллии с молодой женой.

– Почему-то же он уверен?

– Да, блять просто потому, что так удобно. Потому что проще ненавидеть строптивую, непослушную дочь-мажорку, чем признать страшную правду: тебя пытались убить в твоём же доме. Твоя новая жена и её любовник. Кто-то из твоего близкого круга. Это ломает всю картину мира. А так– всё просто: взбесившаяся наследница, скандалистка. Дело ясное.

– У тебя есть реальные подозреваемые. Это уже хорошо, Глеб. Есть с чем работать, – одобрительно закивал отец.

– Толку-то? У меня осталось два дня, – сказал я, поднимая глаза и встречаясь с его взглядом. – Два. Либо я нахожу настоящего и предоставляю железные доказательства, либо её официально объявляют в розыск, дело уходит в прокуратуру, и тогда вытащить её оттуда будет в десятки раз сложнее. Если вообще возможно. Я уже думал Я уже думал спрятать её. Насовсем. Сделать новые документы, вывезти куда-нибудь в глушь, где её не узнают. Сжечь за собой все мосты, уйти самому и увести её туда, где закон где этот наш «закон» до нас не дотянется.

Я услышал, как это звучит, и сам себе показался чудовищем. Майор полиции, планирующий побег с подследственной.

– И ты готов на это? – спросил отец. Без осуждения. Без укора. Словно спрашивал о погоде.

– Я готов на всё, – вырвалось у меня резко, почти яростно. – Лишь бы она была в безопасности. Лишь бы её не сломали в этой мясорубке.

Сказал и с леденящей ясностью осознал, что не вру. Ни на йоту. Страшно было не это признание. Страшно то, с какой лёгкостью, с какой почти животной непосредственностью эти слова сорвались с языка. Как будто все мои принципы, вся моя профессиональная этика рассыпались в прах перед одним-единственным, простым желанием: защитить Женю.