43. Женя

Было ещё кое-что. Что-то более страшное, чем тюрьма. Зависимость. От него. От Глеба.

Мне было стыдно в этом признаться, но это была правда. Я начала жить в ритме его шагов. Ловить интонации в его голосе. Тайно радоваться, когда он был в одной комнате со мной, потому что его присутствие жёсткое, опасное, непредсказуемое делало хаотичный мир хоть сколько-то структурированным. Он был моим тюремщиком и моим единственным якорем. И это душило сильнее, чем любые стены.

Если я останусь, я сломаюсь. Начну цепляться за него, как утопающий за соломинку. А он он привык всё решать. Рано или поздно он решит и за меня. И я, возможно, даже скажу ему «спасибо».

Шаги на лестнице. Тяжёлые, уверенные. Я мгновенно метнулась к кровати, нырнула под одеяло, отвернулась к стене и замерла, изображая глубокий сон. Дверь открылась.

Он вошёл. Воздух в комнате наполнился его энергией, запахом ночи, мороза и коньяка. Тяжёлым, дурманящим ароматом власти и усталости. Он сбросил одежду небрежно, ткань шлёпнулась о стул.

Потом вес матраса прогнулся под его телом, и я почувствовала, как он замер, глядя на мою спину.

Я лежала, затаив дыхание, притворяясь спящей, каждый мускул напряжён до дрожи.

И тогда его рука, грубоватая и тёплая, осторожно легла на мой бок поверх одеяла. Не хватка, не требование. Скорее, проверка. Признание факта моего существования здесь, в его пространстве. Потом он медленно придвинулся, его тело, большое и тёплое, прижалось к моей спине. Его дыхание, согретое коньяком, коснулось кожи у меня на затылке.

– Моя девочка – прошептал он так тихо, что слова почти потерялись в шелесте постели. В них не было ни сарказма, ни привычной жёсткости. Только глухая, почти неуловимая нота чего-то, что я не осмелилась назвать нежностью.

Его губы коснулись моего затылка. Не поцелуй, а скорее, прикосновение. Сдержанное, почти робкое. Как будто он боялся разбудить, испугать, сломать эту хрупкую иллюзию покоя. Он задержался так на мгновение, его нос уткнулся в мои волосы, и он глубоко, медленно вдохнул, как бы вдыхая само моё присутствие.

Потом он обнял меня. Его рука легла мне на талию, ладонь раскрылась на моём животе, большой палец начал медленно, почти незаметно водить по ткани моей футболки.

Через минуту его дыхание стало глубже и ровнее, а тяжёлая рука чуть расслабилась, но не отпустила. Он сразу отрубился. Пьяный. Или просто измотанный до предела.

Я лежала с открытыми глазами, уставившись в слепое пятно темноты перед собой. На тумбочке, в скупом свете уличного фонаря, тускло поблёскивали металлические предметы. Ключи от машины. Телефон. И там же, в кармане его наброшенной на спинку стула куртки, должна быть наличка.

Люди вроде Глеба всегда держат при себе крупные суммы. Не для роскоши. Для свободы. Для моментального решения проблем. Для того, чтобы в любой момент можно было заплатить.

Я ждала. Пока синева за окном не сменилась грязно-серым, рассветным свечением. Пока тени в комнате не стали чёткими и зловещими. Пока собственное сердце не устало колотиться и не перешло на глухие, редкие удары, как похоронный барабан.

Потом я начала двигаться. Медленно, сантиметр за сантиметром, как сапёр на минном поле. Я боялась, что Дёмин проснётся, что его железная хватка сомкнётся на моём запястье. Что он притянет меня к себе и спросит тем спокойным, от которого кровь стынет, голосом: «Ты, блять, куда собралась?»

Но он спал. Глубоким, беспробудным сном.

Я сползла с кровати, встала на колени возле его стула. Бумажник лежал во внутреннем кармане мужской куртки. Чёрный, гладкий, дорогой. Я вытащила его. Внутри, в отделении для купюр, лежала пачка денег. Не просто несколько купюр – толстая, плотная пачка. Я вынула её всю. Не считая. Просто вынула. Бумага была прохладной на ощупь.

Стыд нахлынул волной, горячей и тошнотворной. Я закрыла глаза, чувствуя, как горит лицо. Я воровала. У человека, который, как ни крути, дал мне крышу над головой. Кров и еду. Который который был сейчас единственной гранью между мной и пропастью.

И всё равно я сунула деньги в карман своей толстовки. Потому что стыд – это чувство, а тюрьма – это реальность. Чувства можно пережить. Реальность – нет.

Я аккуратно положила бумажник обратно, поднялась. Ноги не слушались, подкашивались в коленях, пока я судорожно одевалась.

Гром.

Он сидел на своём пледе, склонив голову набок, уши торчком. Его тёмные, блестящие, как влажные бусины, глаза смотрели на меня с вопросом.

Что-то во мне оборвалось. Я подошла, опустилась перед ним на корточки. Он тут же лизнул мне руку, заскулил, пытаясь забраться на колени.

– Прости, – выдохнула я, и голос снова предательски дрогнул. – Прости, малыш. Я не могу Я не могу взять тебя.

Куда? В ночь? На промороженную дорогу? В неизвестность, где у меня самой нет ни плана, ни надежды? Быть бездомной – одно. Тащить за собой беззащитное существо, обрекая его на голод и холод – другое. Это было бы не спасением, а самым большим эгоизмом. Предательством его доверия.

Я укутала его в плед, как в кокон. Делала всё это механически, прощаясь. Каждое прикосновение к его тёплой шерсти было уколом в сердце.

– Будь умницей, – прошептала я, целуя его в макушку. – Он он позаботится. Наверное.

Последнее было самой страшной ложью из всех. Но другой у меня для него не было.

Я надела свою самую тёплую кофту, натянула шапку. На Глеба даже смотреть не стала, и так сердце разрывалось.

В зеркале в прихожей мелькнуло бледное, опухшее от слёз лицо с огромными, пустыми глазами. Лицо незнакомки. Лицо той, которая способна на кражу и побег. На предательство доверия щенка. На что ещё была способна эта незнакомка в ту чёрную, забытую ночь?

Я сама себе не верю, – пронеслось в голове, ледяным сквозняком.

Я повернула ручку двери. Скрипнули петли.

Я не оглядывалась. Я знала, если обернусь, начну сомневаться, не смогу сделать и десяти шагов.

Я закрыла за собой калитку и пошла по безлюдной дороге, в кромешной предрассветной мгле. Холод быстро пробирался сквозь тонкую кофту, сковывая пальцы, заставляя зубы стучать.

И в этот момент, среди ледяной тишины меня настиг самый глубинный, самый леденящий страх.

Это был страх перед самой собой. Перед той тёмной, бездонной пропастью, что зияла в моей памяти. Перед вопросом, на который у меня не было и никогда, возможно, не будет ответа.

Кто я? И на что я способна?