45. Женя

Сейчас я выведу на чистую воду своего бывшего и мачеху, что бы ни задумали эти суки!

Я сделала решительный шаг навстречу голосам, и в ту же секунду чья-то рука – железная, неумолимая – сомкнулась на моём лице, зажимая рот. Ладонь была сухой, горячей и пахла знакомо до дрожи: мыло, кожа, едва уловимая горчинка табака.

Глеб.

Я дёрнулась, замычала ему в пальцы, вцепилась ногтями в его запястье. Бесполезно. Он даже не шелохнулся. Только прижал меня к себе спиной к своей груди, тесно, жёстко, без вариантов.

– Тихо, мать твою! – выдохнул он мне прямо в висок, почти беззвучно. – Даже не вздумай рыпаться!

Я перестала вырываться. Сердце колотилось уже не от страха, от бешеной, запоздалой радости узнавания. Глеб. Здесь. В доме отца.

Откуда? Зачем? Какого чёрта? Вопросы метались в голове, как мухи в банке, но ответов не было. Только его дыхание, обжигающее кожу, и хватка, от которой не убежать.

Он потащил меня назад, но не в мою спальню, а к другой двери. Спальня отца и Светки. Сердце ухнуло куда-то в живот. Туда нельзя! Но Глеб уже открыл дверь, втолкнул меня внутрь и захлопнул створку за нашими спинами.

В спальне был полумрак. Горел один ночник, и шторы чуть серебрились от уличного света. Пахло Светкой – приторно, сладко, как в парфюмерном отделе. И Максимом. Его стрёмный одеколон мне не забыть до конца моих дней. Эта смесь ударила в нос, горькая и чужая. Меня чуть не стошнило.

– Глеб, – промычала я в его ладонь. – Пусти...

Он не дал договорить. В одно движение, без единого звука, он подхватил меня и затащил в открытую дверь гардеробной. Внутри было темно и душно.

– Замолчи! Ни звука! – прошипел он мне в ухо.

Я замерла, тяжело дыша, словно воздух в гардеробной кончился.

Светка пришла с Максимом в спальню. В эту спальню!

Через секунду дверь в комнату отворилась, и я услышала её голос – воркующий, усталый, с той особенной интонацией, которую она приберегала для папы, когда ей что-то нужно.

– Давай дождёмся похорон и суда над этой дурой? Хорошо, любимый?

Дальше послышались отчётливые звуки поцелуев.

Любимый? Что, блять?

Я задёргалась от возмущения. Мне было просто необходимо выйти и высказать этим двоим всё, что я о них думаю, но Глеб держал меня намертво.

Как же я ненавидела его сейчас!

Я убью его. И их тоже. Только дайте вырваться отсюда!

– Давай по-быстрому? – снова заговорила Светка. – Мне нужно ехать по делам.

– Какие дела в такую рань, киса?

– Мне никак не выдают тело Аркаши. Нужно поторопить прокуроршу. Меня это уже напрягает. Хватит с меня того, что этот Дёмин следит за мной.

– Работа у него такая, не парься.

– Вдруг он что-то заподозрит?

– У него ничего на нас нет. Этот мусор ничего не докажет. Иди ко мне, моя сладкая... Да, вот так... Возьми в ротик...

Дальше я не слушала.

Не могла.

Потому что звуки из спальни стали другими. Откровенными. Влажными. Мерзкие, чавкающие причмокивания, затем шлепки кожи о кожу, приглушённые стоны, скрип пружин матраса.

Папиного матраса. Папиной кровати.

Слёзы потекли по моему лицу. Горячие, злые, беззвучные.

Она трахается с Максимом.

С моим Максимом. Бывшим. Тем, который когда-то клялся мне в любви. Который говорил, что я единственная. И всё это время он был с ней.

Как долго? Месяц? Полгода? Год?

Давно, судя по всему. И голос у неё сейчас был совсем не тот, каким она говорила с папой. Не приторно-заботливый, не «милый, выпей таблеточку». А хозяйский. Привычный. Как у женщины, которая получает своё.

Как они могли?

Как они могли поступить так со мной и с папой?

В груди разверзлась чёрная, ледяная пустота. Ни злости, ни боли – только вакуум, который засасывал остатки воздуха. Я перестала чувствовать пальцы ног, потом руки, потом всё тело стало ватным, невесомым. Ещё немного, и я просто растворюсь в этой темноте, стану пылью на её шубах.

И тогда Глеб прижался губами к моей шее, провёл по ней языком.

Сначала я даже не поняла, что произошло. Просто тёплое, влажное прикосновение к коже под ухом, и сквозь ледяную пустоту пробился первый, слабый импульс. Жизнь. Ещё здесь.

Его губы двигались медленно, почти невесомо, от мочки уха вниз, по сонной артерии, к ключице. А потом его рука скользнула под резинку моих штанов.

Я вздрогнула всем телом. Какого чёрта он делает? Ему приспичило сейчас? Возбудился оттого, что кто-то трахается в соседнем помещении?

Лёд внутри треснул, пошёл рябью. Его пальцы – шершавые, тёплые – двинулись ниже, нашли сквозь тонкую ткань трусиков то место, которое уже ныло от напряжения, от страха, от всего этого ужаса.

И начали ласкать.

Медленно. Круговыми движениями. Без спешки. Без привычной требовательности.

Я ахнула в его ладонь, которая всё ещё зажимала мой рот. Глаза защипало от новой волны слёз, но эти были другими. Не от горя, от непрошеного, запредельного облегчения. Он отвлекал меня. Он забирал меня из этой спальни, из этого кошмара, из этого предательства. Уводил туда, где существовали только мы двое.

Я обмякла в его руках. Колени подогнулись, и я едва не сползла на пол, в ворох её туфель и пыльных коробок. Но он подхватил меня, придержал, не давая упасть. Его пальцы продолжали своё дело – уверенно, ритмично, неумолимо.

Возбуждение поднималось медленно, тягуче, как смола. Я чувствовала, как становлюсь влажной, как бельё промокает насквозь, как каждый нерв внизу живота натягивается до звона.

Это всё было ненормально. Стыд должен был сжечь меня дотла. Мы в гардеробной моей мачехи, в двух метрах от того, где она сейчас раздвигает ноги перед моим бывшим. Но стыда не было. Было только это нарастающее, сладкое давление, которое вытесняло всё остальное.

– Давай, малыш, – горячо шептал Глеб мне в висок. – Не сдерживайся, кончай.

Потом его пальцы сместились, надавили, и он вошёл в меня.

Сразу два пальца, грубых и бесцеремонных, вогнал в мою влажную, готовую плоть.

Я замычала громче, чем следовало, но он зажал рот сильнее, почти до боли. Спазм удовольствия ударил откуда-то из глубины, разбежался по телу горячими иглами. Я выгнулась в его руках, вцепилась в его куртку, чувствуя, как внутри всё сжимается вокруг его пальцев.

Он двигал ими медленно, глубоко, не вынимая до конца, и каждое движение отзывалось во мне дрожью. Я уже не слышала звуков из спальни. Не слышала скрипа матраса и её приглушённых стонов. Всё заглушил гул крови в ушах, собственное рваное дыхание, и его шёпот – бессвязный, горячий:

– Вот так давай здесь только мы, только ты и я...

Оргазм накатил внезапно, как удар под дых.

Всё внутри сжалось в тугой, пульсирующий узел, и я кончила. Беззвучно, исступлённо, стиснув зубы, чтобы не замычать. Волны шли одна за другой, вымывая остатки страха, горя, предательства. На несколько секунд я перестала существовать. Растворилась в этой темноте, в его пальцах, в запахе его кожи.

А потом обмякла.

Как тряпичная кукла, у которой выдернули все нитки. Повисла на нём, уткнувшись лицом в его куртку, чувствуя, как он медленно вынимает пальцы и вытирает их о мои джинсы. Жест собственнический, интимный, невыносимо нежный в своей грубости.

Мы простояли так, наверное, вечность.

Я слушала, как затихают звуки за дверью. Как матрас перестаёт скрипеть. Как Максим что-то бормочет, надевая ботинки. Как она провожает его до двери, обещая «перезвонить, как только станет безопасно».

Щелчок замка. Тишина. Потом шум воды в ванной.

Глеб убрал ладонь с моего лица, и я принялась с жадностью ловить ртом воздух. Он не дал мне и секундной передышки – вытолкнул меня в спальню, затем в коридор, а через минуту мы оказались там, куда я и направлялась изначально – в моей комнате.

– Какого хуя ты тут делаешь? – зашипел на меня Глеб, едва мы остались одни.

Я несмело подняла на него глаза, всё ещё пытаясь переварить произошедшее только что. Глеб смотрел на меня так зло, будто хотел убить.

– Отвечай! – зарычал он мне в лицо, хватая за предплечье.

Каждое слово, как пощёчина. Глеб стоял надо мной, широко расставив ноги, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Его глаза казались двумя чёрными дырами, провалами в никуда. Желваки на скулах ходили ходуном.

Я смотрела на него и не могла вымолвить ни слова.

В голове было пусто и звонко. Только что его пальцы были во мне, доставляя удовольствие, а теперь он смотрел на меня с такой лютой, неподдельной ненавистью, будто я предала его. Будто это я во всём виновата.

Мне показалось, он сейчас ударит меня – настолько Дёмин был в бешенстве.

Пусть бьёт – это такая мелочь по сравнению с тем, что происходит в моей жизни.