47. Глеб

Подвал на даче отца не менялся десятилетиями. Здесь хранили инструменты, банки с соленьями, лыжи, которые никто не надевал лет двадцать.

Но сейчас это место стало другим. Я снял с крюка ржавый секатор, повесил вместо него свою куртку.

Максим стоял у стены, прикованный наручниками к трубе, щурился от тусклой лампочки под потолком. На его лице застыла та самая наглая полуулыбка, которую я уже видел под фонарём у моего подъезда.

– Ты охренел, мусор? – усмехнулся он. – Это что, похищение? Тебе ли не знать, что бывает за это.

Похищение. Самоуправство. Превышение служебных полномочий. Названий много, как и статей в УК.

Мне было плевать, как это называется.

Время. Его не осталось.

Я сел напротив. Между нами старый ящик из-под инструментов, ржавый, в масляных пятнах.

– Ты был в доме той ночью, – сказал я спокойно.

Максим дёрнул плечом.

– Ты о чем, блять? Что тебе от меня нужно?

В его голосе не было страха. Была уверенность человека, который привык выходить сухим из воды. Который знает, что камеры молчат, свидетелей нет, а девчонка, которой он когда-то клялся в любви, ничего не помнит.

Я не бил его. Не орал. Я просто оставил его на день без воды и еды.

– Я вернусь, когда ты станешь разговорчивее, – сказал я ему и пошёл к двери.

– Эй! Ты куда? – кричал мне вслед Максим. – Тебе пиздец, ублюдок долбанный!

Он наверняка орал что-то ещё. Просил его выпустить, звал на помощь, сыпал матами и угрозами, но шумоизоляция в подвале была добротной.

Первые сутки он ещё держался, пытался играть. Он срывался на крик, бил ногами в стену, требовал адвоката. Потом затихал и снова смотрел в пол.

Но я знал, что ему даже физически не вывезти вторые сутки, стоя, руки пристёгнуты так, что ты даже не можешь снять штаны, чтобы помочиться, поэтому приходится ссать в штаны. У голодного, обоссаного мужика уже не столько спеси, как поначалу, особенно когда жажда становится невыносимой.

На вторые сутки он начал злиться.

– Долго ты меня здесь держать собрался? – в голосе прорезались металлические нотки. – У меня люди есть. Меня хватятся.

– Кто? – спросил я. Он открыл рот. Закрыл. Я не давил. Просто ждал. – Твоя подельница Светлана? – уточнил я. – Он отвернулся к стене. – Я знаю, что вы трахаетесь и что она тебе денег должна. Надеюсь, отдала, потому что сегодня ночью она улетела из страны. И обратные билеты не покупала.

Он сглотнул. Кадык дёрнулся.

– Врёшь.

Я достал телефон. На экране фото, снятое оперативником в зале ожидания аэропорта. Светлана в длинном пальто, с сумкой через плечо, стоит у стойки регистрации. Лицо бледное, взгляд затравленный. Не вдова, собирающая вещи после похорон. Беглянка.

Максим посмотрел на экран. Долго, не отрываясь.

Потом его лицо изменилось.

Не сломалось. Не рухнуло. Просто стало пустым.

Светлана поняла, что её любовник пропал, и решила смыться. Без него.

Конечно, она была задержана. Я не мог её держать больше двух суток, не предъявляя обвинения. Теперь всё зависело от показаний Максима.

Он устал. Физически, морально. От изоляции, от неизвестности, оттого, что за стеной тишина. И никто его не ищет.

– Аркадий Николаевич не умер. Он жив, здоров и идёт на поправку, – дожимал я Максима. – Если напишешь чистосердечное, получишь минимальный срок. Это всё, чем я могу тебе помочь.

– Дай воды, – попросил парень.

– Не-а.

Он дёрнулся, пытаясь вырвать трубу, но лишь сильнее повредил руки браслетами. Потом он поник и совершенно неожиданно расплакался как ребёнок.

– Это она всё придумала. Она сказала, – заговорил он тихо, не поднимая головы, – что всё будет нормально. Что мы всё поделим.

Ну, наконец-то. Я слушал не перебивая.

– Я не хотел, – рыдал он. – Правда, не хотел. Деньги были нужны. Долги. Кредиты. Она сказала, что всё пройдёт чисто, что всё достанется нам.

– Кому – нам?

Он поднял глаза. В них стояла мутная, пьяная обречённость.

– Ей. Мне. Мы всё решили. Ещё год назад. Она сказала, что устала быть приложением. Что имеет право на свою долю. Что старик её не ценит. Что дочка его – дура и только мешает.

Я сжал переносицу. В голове пульсировало.

– Дальше рассказывай. Как в дом попал, как вышел, где взял нож?

– Женя показала мне место на заднем дворе, где камеры не берут. Всё случилось быстро. А нож на столе лежал.

– А Женя? – спросил я.

Он посмотрел на меня исподлобья.

– А что Женя? Она была не в себе. Светка её уделала хорошо. Девка даже не шевельнулась, когда я нож ей в руку вкладывал. Идеальная подстава.

В этот момент я не выдержал и врезал ему по морде. Хотелось бить его ещё и ещё, месить кулаками, чтобы выбить из него эту бессмысленную, животную жестокость.

Но я сдержался. Потому что понял: он не злодей из фильма. Он просто мелкий, трусливый мудак, который согласился на лёгкие деньги и получил по полной. И теперь ему страшно. И от этого страха он готов утопить кого угодно.

– Сейчас мы поедем в отделение, – сказал я. – Напишешь явку с повинной. Всё, что рассказал мне.

Он вскинул голову.

– А если я откажусь?

Я посмотрел на него.

– Тогда через час о твоём местонахождении узнают те люди, которым ты должен. Те, кто не любит ждать. И не задаёт вопросов.

Он побледнел.

– Ты не посмеешь. Ты же мент.

Он смотрел на меня долго, потом кивнул.

– Поехали. Только дай воды.

Я вышел из подвала и вдохнул холодный воздух. Солнце било в глаза, заставляя щуриться. Где-то на ветках орала ворона – надрывно, зло.

Отец курил на крыльце, опираясь на перила. Его лицо было серым, усталым и напряжённым. Было видно, что он переживает.

– Раскололся? – спросил он.

Я кивнул. Он выдохнул дым. Медленно, с хрипом.

Он внимательно посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я не видел раньше. Не уважение, не гордость, что-то другое.

– Ты сделал всё правильно, – сказал отец. – Сделал то, что должен был.

Он хлопает меня по плечу и уходит. Я остаюсь один.

С неба начинает валить снег. Белый, бесконечный, чистый.

Как будто смывает всё, что было, как будто даёт шанс начать заново.