49. Женя

Ночью я не спала.

Лежала в своей комнате, на своей кровати, и смотрела в потолок. Я по привычке думала каждую минуту о Громе, но его не было рядом. Нужно был сказать Глебу, чтобы привёз его сегодня.

Я много раз мечтала оказаться в своей комнате, в своей кровати, но теперь без Глеба моя постель казалась пустой и ледяной. Закрывала глаза и видела его лицо: пронзительный взгляд, чувственные губы, щетину на щеках.

Интересно, а он обо мне думает? Если да, то что именно? Скучает или рад, что больше не нужно ни с кем нянчиться?

На следующий день я пыталась жить нормально.

Завтрак с папой. Разговоры о врачах, о лекарствах, о делах, которые нужно восстановить. Я слушала, кивала, но внутри всё время слышала звук машины Глеба. Всё время ловила себя на том, что смотрю в окно.

И всё равно, когда он приехал, сердце сжалось, как будто я не ждала его, а он появился внезапно.

Глеб стоял в холле, держа в одной руке переноску с Громом, а в другой мой ноутбук и телефон. Всё то, что изымали для следствия.

– Привет, – сказал он.

– Привет.

Я изо всех сил сдерживалась, чтобы не броситься ему на шею. Теперь я взрослая. Нужно вести себя подобающе. Тем более, что это он меня такой сделал.

Гром вырвался из переноски, едва я присела, чтобы открыть дверцу. Он прыгнул на меня, облизал лицо, нос, уши, всё, до чего дотянулся. Я уткнулась в его шерсть, в этот родной щенячий запах, чтобы спрятать лицо.

Я поднялась. Гром крутился под ногами, счастливый до безумия. Я смотрела на Глеба и не знала, что делать дальше. Поблагодарить и выпроводить его, как чужого, было нельзя. Пригласить – страшно.

– Зайдёшь? – тем не менее спросила я.

Он кивнул, будто ожидал этого, но не был уверен, что я предложу, и спрятал это за привычной маской спокойствия.

Мы поднялись в мою комнату.

Я шла впереди, чувствуя его взгляд между лопаток. Гром носился по лестнице, чуть не сбивая нас с ног. В доме было тихо – папа уехал к врачу на плановый осмотр, и мы остались одни.

Моя комната.

Всё здесь казалось одновременно родным и странным. Постеры на стенах – группы, которые я любила в школе, фильмы, от которых плакала. Старые книги на полках, зачитанные до дыр. Зеркало на дверце шкафа, в котором я ещё недавно видела себя беззаботной. Тогда, до всего.

Теперь в отражении стояла девушка, которая знает, как пахнет страх, и как звучит слово "подозреваемая". Которая помнит холод наручников на запястьях и вкус паники во рту.

Глеб огляделся. Осторожно. Не вторгаясь. Как будто боялся нарушить что-то хрупкое.

– Как ты, Женя? – спросил он.

Я села на кровать. Гром тут же запрыгнул рядом, устроился у ног, положил морду мне на колени.

– Странно, – честно ответила я. – Я вроде дома. Всё на месте. Книжки, чашки, занавески. Но как будто не я здесь живу. Как будто я пришла в гости к той Жене, которая была до всего.

Он молчал. Не перебивал. Не утешал дежурными фразами. Просто стоял у окна, облокотившись на подоконник, и слушал.

И от этого молчания хотелось говорить ещё больше.

– Знаешь, – продолжила я, глядя на свои руки. – Я раньше думала, что худшее – это когда тебе не верят, когда все вокруг смотрят на тебя как на преступницу. А оказалось, хуже – когда ты сама начинаешь сомневаться в себе. – Я подняла глаза. Он смотрел на меня внимательно, не отрываясь. – Я до сих пор иногда думаю, а вдруг я правда могла? Вдруг в ту ночь я что-то сделала, а мозг просто стёр? Вдруг эта темнота в памяти – не защита, а скрытие доказательств?

Он подошёл ближе. Сел рядом. Матрас прогнулся под его весом, и я почувствовала тепло его тела даже сквозь одежду.

– Скоро Максима и Светлану посадят. Какие ещё доказательства твоей невиновности тебе нужны?

– Я знаю. Логикой знаю. Понимаю, что Светлана призналась, что Максим всё рассказал. Но внутри внутри всё равно дрожит. Как будто этот вопрос никогда не уйдёт до конца. Моя жизнь уже не станет прежней, – выдохнула я. – Папа смотрит на меня иначе. Я на него тоже. Мы оба знаем, что эти годы между нами были не просто ссорами. Это была пропасть. И мы оба её копали. А ты – я запнулась, подбирая слова. — Ты тоже уже часть этого. Всего этого кошмара. Ты видел меня в самом дне. Ты знаешь, какая я, когда боюсь.

Он усмехнулся едва заметно.

– Не самая плохая часть, надеюсь.

Я улыбнулась впервые за разговор. Коротко, но искренне.

– Гром скучал, – сказал он и протянул руку, погладил щенка по голове. Тот довольно засопел, прикрыл глаза.

А потом Глеб сделал то, чего я не ожидала. Просто притянул меня к себе.

Губы с жадностью накрыли мои. Это был поцелуй голодного человека.

Его губы были жесткими, требовательными, но в этой жесткости была такая нежность, что у меня в животе всё переворачивалось. Я вцепилась в его плечи и ответила. Так же жадно, так же отчаянно.

Его пальцы зарылись в мои волосы, сжали, чуть оттянули назад, заставляя запрокинуть голову, открыться ему. И я открылась. Без страха. Без стыда. Без всего, что мешало мне раньше.

Его язык коснулся моего, и по телу побежали мурашки, я таяла, растворялась, переставала существовать отдельно от него. Внутри всё горело, пульсировало, кричало. Я чувствовала каждую клеточку своего тела – они все тянулись к нему.

– Я тоже скучал, – сказал он тихо, отстранившись лишь на сантиметр.

Я закрыла глаза на секунду. Я тоже скучала. По его голосу. По тому, как он смотрит. По ощущению, что рядом стена, за которой можно спрятаться от всего мира.

– Пойдёшь со мной на свидание? – спросил он, всё ещё держа меня за плечи.

Я открыла глаза.

– Через неделю, – сказала я.

Лицо Глеба вытянулось от изумления, а потом он нахмурился.

– Почему через неделю?

Я глубоко вдохнула, чтобы взять себя в руки.

– Потому что мне нужно разобраться в себе. В тебе. Во всём этом.

Он молчал. И это молчание было тяжёлым.

– И – добавила я, – не звони. Не пиши. Эти семь дней.

Он прищурился. В глазах мелькнуло непонимание, потом усмешка, потом что-то серьёзное.

– Ты меня на карантин отправляешь?

– Да, – кивнула я. – Чтобы ты не сбивал меня с толку.

– Ты серьёзно?

Я посмотрела на него прямо. В глаза. В самую глубину.

– Серьёзно. Глеб, мне нужно понять, что я к тебе чувствую. Может, это просто благодарность? Или страх потерять того, кто меня спас? Или привычка к адреналину? Или стокгольмский синдром?

– Это слишком долго, – сказал он и поджал губы. – Я не уверен, что выдержу без тебя, Женя.

Я ничего не ответила, потому что мне нечем было его утешить. Мне нужна была эта неделя как воздух.

– Ладно. Семь дней, – выдохнул он и посмотрел на часы. – Отсчёт пошёл. – Он подошёл к двери. Остановился. – Но знай, что это жестоко!

– Зато честно.

Он вышел, и я осталась в комнате одна.

Гром улёгся у кровати, положил морду на лапы и смотрел на меня с щенячьей преданностью. Я села на пол рядом с ним, обняла колени и уставилась в окно.

Снег падал. Белый, тихий, бесконечный.

Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Без его голоса, без объятий, без секса, без ощущения, что меня кто-то держит.

И только сейчас я поняла, как сильно привыкла к тому, что меня держат. Когда Глеб рядом, я не думаю. Я просто чувствую. Его запах. Его тепло. Его уверенность, которая передаётся мне, как электричество.

Но что останется, когда его не будет? Кто я без него?

Свобода – это не только возможность уйти. Это ещё и возможность выбирать.