Глава 18. Царь

Я сигаретой затягиваюсь, наблюдая, как Миру кроет. К полу пришибает реальностью и пониманием, что ей никуда не деться. Никогда её такой не видел, за все пять лет впервые подобным представлением наслаждаюсь.

Её слезами наслаждаюсь, которые она спрятать пытается. Каждую крупицу её сломленности смакую. Получил то, чего отчаянно желал. Только нихрена от этого не легче становится. Хочется к себе прижать и успокоить. Только сигарету в пальцах крошу, чтобы не сорваться. Не пожалеть ту, что ловко мужиками играет.

Ложь. Притворство. Очередные нити, за которые дёргать пытается.

— Я уже всё решил. Прекращай, свой дешёвый спектакль, Мирослава.

Вздрагивает, когда настоящим именем называю. Смотрит затравленно, не моргая. Не скрывая слёз и истерики напускной. Губы жмёт, дышит рвано. Своей ненавистью пропитывает. Срывается с запланированной игры. Только прекращать не спешит, не поднимается. Сильнее пальцами ворс ковра сжимает, как до этого в волосы мои зарывалась.

— Ты отдашь меня ему, да? — в её голосе ни надежды, ни злости. Абсолютное ничего. Пустая дрожь, от которой пробирает. Так Арина говорила, когда Клык умирал. Потерянно и будто сломано, всё потеряв. — Отдашь… Конечно отдашь.

Усмехается себе, а внутри меня этот тон горечью разливается. Будто заранее знала ответ, вопрос задавая. Просчитала меня, к выводам своим пришла. Заранее разочаровалась во мне. Словно это я, блять, виноват во всём был!

Получил, чего так отчаянно желал, только не легче от этого. Злость за предательство не проходит.

— Я думала, что ты своё слово держишь.

У неё разводы туши на щеках подсыхают, но Мира их убрать не спешит. Сидит на полу, раздавленная, после истерики, без выхода и спасения. А выглядит так, словно это я за помощью пришел. Ухмылка на искусанных губах. Наклон головы. Смотрит в глаза прямо, а во взгляде доказательство лжи. Не думала. Не верила, что слово сдержу. Зачем тогда ложилась под меня?

— Ты тоже слово давала мне верной быть.

— Как мало нынче слово весит, да?

В руке стакан с коньяком сжимаю, чтобы ей в волосы снова не вцепиться. К себе прижать, гранатовый аромат вдохнуть. Вытрясти, вытрахать всю правду из неё. Да только это ничего не изменит. Нихера ничего не меняется, только хуже делает. Воспоминаниями давит, теми, что вырвать себе хочется. Не помнить, как доверился и всё проебал.

— Уйти хоть позволишь или сразу к Вишнякому передашь, даже привыкнуть не дав?

— Тебе разве к этому привыкать нужно?

— Ты, блять, серьёзно? — наконец на ноги подскакивает. Два шага ко мне делает, пока не обрывается. — Я сама выбираю с кем спать, Царь. А Вишняков меня насиловать собирается, ломать. Сделать своей игрушкой. Вот к чему мне привыкать придётся.

— А с твоим Тимом имела право выбирать?

— С Тимой я всё могла, ясно?!

Срывается, орёт на меня. Никогда не орала, блять. Ни разу не срывалась. Ни в ночь, когда я её с другим увидел, ни после, ни до. Спокойной была, размеренной. А сейчас на грани. И мне её за эту грань толкнуть хочется. С обрыва в пучину бросить и смотреть, как барахтается.

— Я с ним живой была. Тебе этого не понять, Царь. Но Тима, он…

Себя руками обхватывает и отворачивается. Подмечаю, что мудака этого именно Тимой зовёт, не Тимом. Он такой близости никому не позволял, не мало разборок с друзьями завязал, чтобы иерархию держали. А она смело, не задумываясь, на автомате зовёт. Ближе к нему была, чем я ожидал. За это ещё сильнее надавить хочется.

— И что же твой «Тима» бы сказал на то, что стоило ему залечь на дно, как ты под меня легла?

— Что один раз не считается.

— Считаешь хреново, у нас не раз было.

— Ну так Боги троицу любят, Царь. Дурой бы назвал, что в такое болото полезла, как сделка с тобой. Подобно отчиму бы напомнил, что от тебя помощи ждать не стоит. Но думаешь он бы меня вышвырнул после такого? — смеётся хрипло, горло прочищает. И смотрит, как мать на дитя неразумное. Только с болью непонятной. — Он меня любой принимал. Без придирок, попыток исправить. Не кромсал, чтобы под его шаблон подошла. А такую любил, — осекается, ладонью рот закрывая. — Любит. Принимает. Ты хоть представляешь, какого это любить меня? Вот такую… А он любит. Единственный, кто когда-либо любил меня.

Алкоголь в себя опрокидываю, чтобы лишнего не сказать. Что нихрена не представляю, как шлюху любить можно. Как ту, что кто жопой крутит возле остальных и на каждого вешается, к себе с любовь прижимать можно. Когда любишь — запереть хочешь, чтобы другой не смотрел, не касался, не знал. Убить хочешь любого, кто к ней прикоснулся. Тим крутил ней, к клиентам посылал. Ни капли, блять, не ценил. А она цепляется за него.

Мира любого могла захомутать, научилась за эти годы мужиками играть. Её многие замуж бы позвали, на прошлое не взирая. Такие, как Эрик, кто ничего постыдного в подобном не видел. Может он сам бы и позвал, при обстоятельствах правильных. Может быть, подобно мне, ей сделку бы предложил.

— Чёрт, — Мира первой реагирует. Вздрагивает, хруст слыша, а затем ко мне подходит. Ладонь мою сжимает, осматривая. Вместе с ней на остатки бокала смотрю. Осколки в плоть впившиеся. — Будешь знать, как дешевые стаканы заказывать.

Хер там Мира узнает, насколько крепкое это стекло. Насколько ничтожно в сравнении со злостью моей.

— Не двигайся, будет больно.

Сумку свою необъятную потрошит, тонкий пинцет доставая. Руку мою поливает водой, а затем стекло из руки достаёт. Подушечками пальцев по ранам проводит, надавливает. С каждым разом сильнее, будто реакцию пытаясь из меня выбить.

С меня стрелу на днях доставали, стекло это херня, незаметно. На щекотку походить. Только жаром от рук Миры бьёт. Одёрнут ладонь хочется, оттолкнуть её. Нехрен лезть ко мне, когда приказа не было.

Но позволяю продолжить. С осколками в правой руке хреново дела решать. Вера сейчас не сорвётся из-за мелочи такой, у неё серьёзнее проблемы есть. А сам не достану, только сильнее раны расковыряю.

— Извини, — произносит вдруг. Сильнее на последний порез надавливает. Сильно, значительно. Намотать её волосы хочется, чтобы не играла в игры свои дрянные. Даже тогда не извинилась, а сейчас намеренно боль причинить старается. Только через секунду на поверхности раны мелкая крошка стекла появляется, которую заметно не было. — Всё. Теперь обработать осталось. Есть йод или зелёнка?

— Я Халком ходить не собираюсь.

— Ты бы скорее на роль Железного человека подошел.

— Алкоголем полей и завязывай херней страдать. У меня на тебя другие планы есть.

Мира кивает. Не спорит больше. Может снова попытаться в обиженную сыграть. Только я вижу, как уже свыкается. Принимает роль шлюхи Вишнякова, настраиваясь. Минуту назад истерику разыгрывала, тряслась передо мной. А теперь спокойно вокруг кружит. Коньяком руку щедро поливает.

Стоит скривится от того, как раны из-за алкоголя тянет, Мира ладонь к лицу подносит. Губы свои растягивает и дует, блять. Тёплым воздухом кожу обдаёт, стараясь жжение унять.

С-под ресниц взгляд поднимает. Пиздец. Я второй раз вижу, как девка краснеет. На щеках румянец расцветает. Лёгкий, почти незаметный. Только на побелевшем лице его легко рассмотреть можно.

— Скажи мне что-то, — само вырывается. Нихуяшеньки замолчать не успеваю. Мира смотрит непонимающе, хмурится. А я сам себя не выкупаю. — Если ты сейчас мне что-то полезное скажешь, дам час форы. Сможешь от Вишнякова скрыться.

— Не смогу. Но что именно ты хочешь знать?

— Сама додумайся. Мозгами пошевели. Ты же у нас на юриста учишься, должна понимать, какие факты подсудимого оправдают.

Молчит, губы кусает. Не отходит, глазами по моему лицу скользит. Будто там ответы написаны. Только я, блять, сам не знаю, что от Миры хочу услышать. Чтобы не сказала — ни единому слову её не поверю. Такие суки, как она, что угодно скажут, лишь бы в выигрыше остаться.

Шаг ближе делает, вжимается практически. Смотрит своими глазами блядски-янтарными. Зубы сжимает, от чего скули прорисовываются. Вдох делает, будто перед шагом в пропасть.

— Я не могу.

— Нечего сказать?

— Нет, есть. Много чего есть сказать. Вот только… Ты не поверишь, ни единому слову не поверишь. Я знаю это. И я не хочу говорить. Не хочу убеждать в чём-то.

— И почему?

— Так легче. Не страшно, что тебя судят за ложь. Хуже, когда ты правду говоришь, а тебе не верят. Это хуже, Царь, страшнее. Настолько, что пулю себе пустить проще, чем пережить. Когда всё, что для решения нужно — вера. Одна простая слепая вера. А её нет. Не верят, не заслужила. Так что нет, Царь. Я правды тебе не скажу, потому что так легче. Себя винить легче, чем других. Подсудимый признает свою вину.

Назад отходит, тепло с собой унося. Вещи с пола собирает, что-то в телефоне читает. Вниманием своим больше не одаривает, частью интерьера делая. Бесит сука, сильнее, чем если бы дальше орала и права свои качала, на сделку надавливала.

— Я говорил тебе за эту помаду? — запястье хрупкое ловлю, когда макияж заново наводит. — Если мне надо членом её стереть раз, чтобы дошло, так ты скажи. Я мигом, Мир.

— Права больше не имеешь. Я же теперь чужая игрушка, нечего свой член ко мне тянуть.

Не понимаю, блять, как играть так можно. С роли на роль скакать. С разбитой девушки до стервы, что зубы свои точит. Улыбается широко, подмигивает и руку вырывает. Показательно губы красным подводит, подмигнув мне.

Ни одной шлюхи такой не встречал, хотя их много вокруг вилось. Все до бабок жадные, свой кусок урвать желающие. Только они так с хуя на хуй скачут, как Мира свои маски меняет. Одну за другой примеряет, старается правильную найти. Где же тогда она настоящая, что так перестраивается легко?

Есть ли в этой девке хоть что-то настоящее?

Было когда-либо?

— Пошли, Мир, — решение принимаю неожиданно. Правильное. То, которое от все заебов избавиться позволит.

— Куда?

— Лично отвезу к тому, чьей игрушкой ты будешь.