Глава 19. Мира

В машине тепло, только я сильнее в пальто красное кутаюсь. Туфли сбрасываю и к себе ноги прижимаю. Платье задирается ужасно, но это сейчас наименьшая с забот.

Всё разговор кручу в голове, другие варианты ответа пробую. Могла же сказать что-то, хоть слово из себя выдавить. Правду Царю рассказать, всё выложить, что со мной было. Если так рвался в прошлое залезть, можно было на него вывалить все секреты. Пускай бы разбирался, подыхал от них, как мне когда-то пришллось.

Лишь я не смогла. Моя ноша, моя боль. Мои секреты только Тима знал, все, до единого. До каждого шрама изучил, помог. Остальным не зачем там копаться, лишний раз боль причиняя. Лишь это не только мне может боль принести, а и Царя зацепить. Может и нет, может ему плевать будет на то, что я в Швейцарии потеряла. Но я не могла рисковать, только не этим.

Я правду ему сказала. До дрожи страх пробирает, что словам сказанным не поверят. Когда душу на распашку открываешь, а там копаются и губами кривят, ни единому слову не веря.

И Царь бы не поверил. Что я не изменяла ему ни разу, что не крутилась в этом бизнесе Арабины с той стороны, о которой думали все. У нас с Тимой свои планы были, стратегии никому неизвестные. Я бы никогда подыгрывать не стала. Уговор на один раз стал. Только тот раз такими проблемами обернулся. А когда теряешь всё, то на безумия соглашаешься.

Дурацкая Монополия, которую я терпеть не могла.

Дурацкая влюблённость, которой допускать не стоило.

— Царь, я ни с кем после тебя не была, — говорю и смех его слышу.

— Ты же знаешь, что Тим мой брат? — и ни капли веры во взгляде.

— Это всё легенда, я ни с кем не спала за деньги, — заикаясь произношу, и вздёрнутую в недоверии бровь вижу.

Каждый вариант правды примеряю, и сразу ответы Царя в голове вырисовывается. На любую тайну, что ему поведать решусь, он свой ответ найдёт.

Зачем сердце надрывать, что-то говоря, если всё заранее решено было. Просьба сказать ему что-то — новый игры уровень, где он только сильнее добьёт. Предать Тиму заставит, саму себя.

Себя призираю за то, как перед Царём низко пала. Истерикой своей захлёбывалась, страхом перед Вишняковым. Не смогла сдержаться, паникой окутанная. Слёзы сдержать, которые ручьём стекали.

Я пять лет не плакала. Все слёзы выплакала в Швейцарии, совсем другим человеком домой вернувшись. Три месяца тогда большему научили, чем маменька за двадцать лет вдолбила.

— Погромче сделай, — прошу, когда тишина давить начинает. Какой-то новый певец из радио завывает. Мне любой шум нужен, чтобы мысль поток перебить. — Любимая песня.

— Ты пиздец какая весёлая для той, кто несколько минут назад рыдал передо мной на коленях.

— Не припомню такого, — лживые слова так легко наружу льются. Рефлексы, отработанные, о себе знать дают. — Чтобы я тебя опять умоляла под защиту взять? Так убедилась, что на тебя надеяться нельзя. В очередной раз это доказал.

— В очередной, блять, раз? — руль крепче обхватывает, от ночной дороги не отвлекаясь. — Это ты с другим трахаться пошла на ту хату, когда мне про встречу с братом напиздела. Это ты жопой перед другими крутила. И хер знает сколько раз до этого у Тима на коленях валялась, до того, как я застал вас.

— Постоянно. Ты меня домой отвозил, а я к нему бегала, — так уколоть его хочется. Под броню пробраться, чтобы немного моей боли забрал. И главное, правду говорю. Каждое слово без капли лжи, только так завёрнутое, чтобы ему хуже сделать. — И на коленях постоянно тусовалось. А первое свидание помнишь? Так я после этого к нему в кровать сразу прыгнула.

Прыгнула, с разбега в мягкое покрывало зарылась. И рассказывать стала о том, как от парня бывшего избавилась. Что из цепких лап отчима выкрутилась, публичный скандал прикрутила.

И Тима всё-всё выслушал про нового знакомого, с которым возле озера столкнулись. Как с ним легко было, как весь вечер с ним провела, матери ложь скармливая. Смеялся надо мной, двадцатилетней идиоткой, которая о чём-то счастливо рассказывала.

Каждый раз к нему сбегала, когда он перед семьёй прикрывал. Матери сказки рассказывал, что я после измены бывшего убиваюсь. Как страдаю и как больно. Маменька ворчала, что дочь идиоткой вырастила. Учила не привязываться, а я с первым же облажалась.

Лишь она права была. И про идиотку, и про привязанности. Я так боялась этого тогда, но сильнее в Царя зарывалась. В шутки его, настольные игры, объятия крепкие. Его близостью наслаждалась, когда бежать от него нужно было. Сердце своё глупое спасать.

— А помнишь наш первый раз? Так я…

— Завали, Соболева, — рык замереть заставляет. Губу прикусить, чтобы большего не сказать. — Я знал, что ты шлюха. Не стоит меня в этом ещё больше убеждать.

— Ты сам спросил, — легко плечами пожимаю, будто ничего не стоило мне это признать. Лишь знала, что каждым словом Царя злю. Так легче, двоих к грани подвести, чем одной по лезвию крутиться. — Злой ты, Царь. Отсутствие секса сказывается?

— Мира, блять.

К магнитоле тянусь, звук на максимум включая. В слова вслушиваюсь, подпеваю себе под нос. Что угодно делаю, чтобы большего не сказать. Не думать лишнее.

Например о том, как легко Царь от слова своего отказался. Вмиг на сторону Вишнякова переметнулся, когда тот условия получше предложил. Свои предлоги нашел, повод от нашей сделки отказаться.

От меня отказаться.

Но об этом не думаю даже, не копаюсь. Я никто для Царя, чтобы за меня цепляться. Никогда много не значила, как бы верить в такое не хотелось. А теперь тем более пустое место.

Что из-за меня склады терять, предложение выгодное. Вишнякова многие мёртвым видеть хотели. И я со своей ненавистью даже до топ-десяти не дотягивала. И за охрану он много платил, с десяток бойцов за собой возил. Не малая прибыль для Царя. А взамен пустяк. Только от меня отказаться. Всего-лишь.

— Останови машину, — внезапно прошу. Ладонью рот зажимаю. — Меня сейчас вырвет Царь. Я серьёзно.

— Блять, вечно с тобой проблемы.

Киваю, не споря. Я вся из себя проблемная, ни одной нормальной черты. Но лишь я на многое пойду, чтобы с Вишняковым не встречаться. Умолять Царя готова была, теперь на другое решилось.

Когда мужчина останавливается на обочине, шатаясь из машины выбираюсь. Босые ноги мигом леденеют от холодной земли. Содрогаюсь всем телом, когда мужчина за мной выходит.

— Траванулась? — Царь мне бутылку воды протягивает, когда я за дверцу держись. — Мира посмотри на меня.

— Секунду, — он близко, слишком близко. Голову поднимаю. — О Боги.

К нему разворачиваюсь, тошноту изображаю. Сгибаюсь пополам, себя руками обнимая. Почти к багажнику подобралась, от каждого мелкого шажка дрожу.

— У меня в сумке таблетки, — глаза прикрываю.

И вдох глубокий делаю перед тем, как прочь броситься. Платье до пояса задирается, только пусто вокруг. Некому позор этот наблюдать. Я бегу, несусь по незнакомой дороге. Без понятия, куда Царь меня доставить собирался. Но я туда не поеду.

Слышу, как мужчина чертыхается. Как громко стучат его ботинки об асфальт, меня догнать стараясь. Только я с детства ежедневно на беговой дорожке занималась под наставлением маменьки. Не в платье, не в тонких колготках среди октября. Но выдержка у меня была, и сейчас я её пользовалась. Неслась вперёд, понимая, что от этого моя жизнь зависит.

— Мира, стой, дурная, — голос Царя издалека раздаётся.

Всего на миг оборачиваюсь, расстояние между нами проверяю. Не сокращается, не увеличивается. В одном ритме бежим, ускоряясь. Если сейчас сбежать от него не получится, то к Вишнякову навсегда попаду.

Это сил придаёт, уверенности. Чувствую, как в боку колоть начинает, лёгкие жжёт. А Царь уверенно преследует, отставать не думая. Неужели так сложно шанс дать? Минуту форы, чтобы я скрыться успела.

В лес сворачиваю, бревно прогнившее перепрыгивая. Ветки больно в ноги впиваются, замедляя. Чувствую слёзы на глазах, от которых только обзор ухудшается.

Вокруг темно, ни единого источника света. Только луна немного пробивается, силуэты передо мной вырисовывается.

Со всей дури в губу впиваюсь, стараясь о ногах забыть. Одну боль другой вытравить. Не останавливаться, не сдаваться. Быстрее, на пределе возможностей. Единственный шанс на максимум использовать.

— Когда я тебя догоню, — голос мужской ближе разноситься. Никакой запинки, сбитого дыхания, усталости. Он груда мышц, он привык к спорту и испытаниям. Меня же никогда к побегу по лесу не готовили. — Я тебя выпорю, Соболева. Неделю сидеть не сможешь.

— Если, — отвечаю, в другую сторону сворачивая. Петляю, чтобы мужчина мой маршрут просчитать не смог. — Если догонишь. И не тебе меня теперь пороть, власть переменилась.

А затем замолкаю, в гущу леса попадая. Тут света совсем нет, тьма сплошная. Пальто скидываю, в другую сторону бросая. А затем к кустам несусь. Густым и прочным. Ветки кожу царапают, больно в лицо врезаясь. Но молчу, руками рот зажимаю.

Нужно лишь переждать в тишине, пока Царь мимо в моих поисках не пробежит. Может, обманку с ярким пальто заметит. Немного лишь удачи и надежды, а затем в другую сторону умчатся.

Может, обратно к дороге. И если совсем повезёт, мужчина мог забыть машину закрыть. Мне бы только от него немножечко оторваться, а дальше думать смогу.

Потому что в голове ни одной идеи, как от Вишнякова отделается. Он не отступит, не простит моего от замужества побега. И отчим его в этом поддержит, с улыбкой этому монстру отдавая.

Из страны не выбраться под настоящим именем, из города — тоже. Отчим генерал ФСБ, ему мои передвижения легко вычислить. Нужно в городе остаться, скрыться, пока обо мне не забудут. Пока Тима не вернётся с идеей, как всё обратно вернуть.

Только где можно затаится, когда меня все искать будут. Последнюю защиту, тайную квартиру, вычислили. На один день к баб Вале напросится можно, не зря же та многое о криминальных делах знала. В девяностых её сыновья крышевали многих, подобно Царю и Зверю. А она с улыбкой о тех временах говорила, сразу «своих» вычисляя среди толпы.

Но у неё долго не спрячешься. Арабина без защиты не примет больше, даже ночи безопасности не подарит. Я все шансы потеряла. Замужество с тем лейтенантом. Защиту Арабины. Все варианты отмела, когда с Царём договорилась.

Лишь не на того человека поставила.

— Мир, выходи сама, — Царь рядом совсем, замираю. — Пиздец просто. Если ты сейчас не выйдешь…

Угроза незаконченной повисает в ночной тишине.

Мне от чего-то смешно становится. Мужчина, который многим бизнесом в городе руководил, в страхе мелкие шайки держал, по лесу рыщет. Бегает в своих дорогущих ботинках по грязи. Матерится люто, во тьме что-то разглядеть пытается.

А я не лучше. Одна из лучших шлюх, как обо мне молва ходит, в кусте прячусь. Землёй измазанная, поцарапанная вся. Сцена из дешевого фильма ужасов.

Я ладонями себе рот зажимаю. Потому что смех так и прорывается. Своеобразной истерикой накатывает. Вся трясусь, не в силах усмирить дрожь тела. Молюсь, чтобы Царь на ветер всё списал.

— Это уже не смешно, — мужчина отдаляется, в сторону пальто брошенного. — Нихуяшеньки. Ты голая теперь прячешься?

Не голая, а в платье коротком. Только от него проку никакого. Тонкое, до груди поднявшееся. Кожа мурашками покрывается, но только зубы сжимаю. Я выдержу, я многое выдержать могу, чтобы к цели своей добраться. А нет у меня цели большей, чем от Вишнякова свободной быть.

— Не собираюсь я тебя никому отдавать, слышишь? Давай нормально поговорим.

Мне так хочется словам его лживым поверится. Одна фраза, а сдаться готова, из укрытия выйти. Ногтями в ладонь впиваюсь, чтобы импульсу безрассудному не поддаться.

Царь лжет, понимает, что просто так меня не поймать. Не получилось догнать, среди кустов найти не получилось. Теперь любые способы ищет, чтобы до меня добрать. А дальше он опять мнение изменит, слово данное обратно заберёт.

Больше не поверю, хватит самообманом заниматься.

Лишь на себя рассчитывать могу.

Царь ещё что-то говорит, но я разобрать не могу. Уходит в сторону другую, пытаясь меня среди деревьев поваленных найти. И я шансом пользуюсь. Тихо отступаю. В противоположную сторону мужчине отхожу. За деревьями скрываюсь. За их стволом мощным легко спрятаться и наблюдение вести.

Каждый шаг болью отдаёт, русалочкой себя чувствовать начинаю. Только в сказки девушка к любимому спешила, а я прочь от него несусь. Сердце громко в груди клокочет, когда Царь в мою сторону оглядывается. Мир вокруг замирает, пока мужчина не отворачивается.

Шаг, ещё шаг. Кора дуба кожу с ладоней сдирает, когда хватаюсь за дерево. Но боль это хорошо, боль от мыслей дурных отвлекает, от слабости моей.

Когда достаточно далеко отступаю, что силуэта Царя не разглядеть, бег свой продолжаю. Намного легче после отдыха бежать. Новый сил прилив ощущаю, на тропинку протоптанную выбираясь.

Петляю, чтобы время выиграть. Тропинка в обход идёт, извивается. А меж деревьев быстрее по прямой получается. Вперёд, главное не оборачиваться, не оступиться.

Всего немного. Ещё немного.

Каждую секунду себе эту повторяю, чтобы не затормозить. Не знаю, как из леса выбраться, как дальше быть. Столько вопросов нерешенных появляется. Но нельзя на них циклиться.

По тропинке кто-то ходит постоянно, значит ведёт куда-то и откуда-то. По ней доберусь до выхода. А дальше видно будет.

— Мира!

На дорогу в лесу не смотреть чревато, но инстинктивно на крик оборачиваюсь. Царя вижу приближающего и скорости добавляю. Только вдруг чувствую, как земля с-под ног уходит. В прямом смысле вниз лечу, пытаясь ухватиться за что-то. Только руками в воздухе машу.

А затем удар глухой.

Воздух вдохнуть пытаюсь, лишь водой захлёбываясь. Холодом диким накрывает, когда барахтаюсь. Пытаюсь понять, где поверхность. Озеро не отпускает, вниз утаскивая.

Лёгкие сжимаются, кислорода не хватает. И темно вокруг, ни блика луны не пробивается. Чувствую слизкий ил под ногами, но оттолкнутся от него не получается.

Голова кружится, давит.

Темнеет всё.