Глава 21. Мира

Молчание давит, пронизывает каждую клеточку тела. После того, как я снова согласилась на сделку с Царём, он не проронил ни слова. В тишине утащил в квартиру, бросив охране, чтобы забрали его машину. И больше ничего. На меня даже не смотрит.

А мне нужен его взгляд, нужен разговор, чтобы понять происходящее. Осмыслить. Я теряюсь, перестаю контролировать хоть оставшиеся крупицы жизни. С Царём я сама себе не принадлежу, и дело вовсе не в нашем уговоре. Глубже, хуже.

Я не могу избавиться от чувства, что он снова поменяет своё решение. В который раз за день. Или наберёт Вишнякова, а тот приедет за мной. И мне некуда деться из этой квартиры.

За время с Тимой я привыкла к контролю, к власти. Сама многое решать могла, от меня моя жизнь зависела. А сейчас Царь всем руководит, решения принимает. Мне бы в его мысли пробраться, понять, что происходит. Почему он меня отдать решает, а затем опять сделку предлагает? Очередная игра, чтобы до грани довести? Или не хотел отдавать вовсе, только на эмоции выводя, молить заставляя?

— Чай.

Мужчина на кружку кивает, когда в сухой одежде возвращаюсь. Скользит по моим голым ногам и футболке, которую у него же утащила. Комфорта хочу, спокойствия. Хоть на миг в коконе безопасности оказаться, без хождения по краю. Царь ничего не говорит за свою одежду на мне, а я спешу закутаться в тёплый плед, лежащий на диване.

Подтягиваю к себе горячий чай, с ароматом карамели. Вдыхаю и грею замёрзшие пальцы. Кожу щиплет, та покрывается красным от смены температуры. Меня бьёт озноб, но это не страшно. Сегодня меня пугали куда более страшными вещами.

— Ты чем думала, когда в лес шибанула? — мужчина рядом усаживается. Взглядом жжёт злым. Разворачивает к себе, чтобы взгляда отвести не могла. — Я много дурни видел, но ты бьёшь рекорды.

— А если бы тебе сказали, что везут на убой, — голос дёргается. Хочу взгляд увести, в колени подбородком уткнутся и привычный купол соорудить, чтобы никто не лез. Купол, где я могу быть самой собой. — Ты бы просто так поехал? Ты сказал, что ты меня отдаешь, Царь.

Слёзы в голосе слишком очевидны. Не могу с ними справится, хотя они застывают в глазах. Жгут, предательски выдавая состояние. И плевать на то, что я не вещь. Я человек, которого нельзя просто отдать. Сначала крутить, как хочешь, а потом дальше передать. Это всё такое пустое, мелочное с другим, что нутро скручивает. В чём себе признаться не могу.

Он меня отдать собирался. Бросить, пускай между нами ничего настоящего не было, только игра странная, больная. От которой хуже становилось. Но именно то, что это Царь меня отдать собирался — сильнее прочего бьёт.

— Ты постоянно лжешь, Мира. А я предательства и ложь ненавижу. Поэтому хочу знать, что было с Вишняковым, с хера ли он к тебе прицепился.

— Я уже всё сказала, — сильнее в плед кутаюсь, кипятком давлюсь, лишь бы от лица мужчины взгляд оторвать. — Он хотел взять меня в жены, не получилось. Взбесился. Вот и вся история.

— Ты красивая, Мира, но не настолько, чтобы войну из-за тебя развязывать.

Вскидываюсь, сердце в горле выстукивает. Мыслей лишает. Он сейчас снова мнение переменит? К чему эти слова, зачем их говорить было? Я знаю, что не идеал — слишком широкий лоб и квадратный подбородок. Маменька за всю жизнь наговорила всякого, хуже не услышу. Не задевает даже. Самую малость, от того, что именно он это говорит.

— Расслабься, — вдруг к себе притягивает, к боку горячему заставляет прижаться. Ладонью плечо сжимает, отстраниться не позволяет. — Я не к этому вёл. Вишняков просто так не станет в разборки влезать, чтобы к себе кого-то в постель затащить.

— Не кого-то, меня, — выдавливаю.

Его тепло расслабляет, в мозги уставшие проникает, выключая их. Больше, говорю, чем хотелось. Но Царь правды хотел, а я не могу её дать. Это моя защита, каждый слой лжи собой прикрывает, чтобы ко мне не добрались, больнее не делали. Маменька учила оборону держать, как собой не позволить крутить. Я всегда плохой ученицей была, не смогла от чувств избавится и железной стать.

Но свой способ нашла. Больше лжи, больше тайн, щепотка интриг. И пока люди к правде доберутся, по мне ударить смогут, я уже новой бронёй разрастусь. Спасу себя и чувства, до которых никому никогда дела не было. Так легче, так проще.

Никто и не видел настоящей, давным-давно таких ошибок не совершала. Царь многому научил, а этот урок лучше всего преподал. Чтобы не доверяла, не расслаблялась. Нельзя подпускать, нельзя. А я подпустила, и всё перекрутила, чтобы рядом быть. А всё что от него требовалось — мне поверить. Один раз остановится и правду выслушать, когда за руки хватала. Когда про договор с братом пыталась рассказать, про подарок дурацкий. Только меня мужчина слушать не стал, так с чего пять лет спустя об этом говорить?

Только с мыслей бы выбросить, чтобы не терзали. Ночными кошмарами не приходили, в прошлое окуная. В ночь, когда между нами всё закончилось. В больницу Швейцарии, где я от семьи пряталась. Защиту Тимы принимала, не зная, как дальше быть. Всего двадцать, а столько ошибок натворила, что никогда не разгрести. А если их не решить, то нужно слоем лжи припорошить, чтобы не возвращаться никогда к тому, что было.

— И чем ты особенная? — Царь подбородок обхватывает, заставляя на него посмотреть. Из мыслей моих вырывает. — Почему Вишняков именно тебя хочет? Мир, я должен знать, с чем я бороться буду. Что именно ему нужно, за что рвать готов. Так надавить в ответ получится.

— Не знаю, правда. Не знаю, он просто всегда меня хотел. Вцепился, не отпускал. С отчимом договаривался, ко мне напрямую лез. Может самолюбие взыграло, что я отказалась под него лечь. Или… — замираю на минуту, догадкой оглушенная. Так долго за прошлое цеплялась, которое отпустить себе велела, что дальше не смотрю. — Я с Тимой работала, Царь.

— Я знаю, Вишняков поделился твоей ролью во многих делах.

— Нет, ты не понимаешь, — глубокий вдох делаю, правда гортань сдавливает. Чувство, будто брата предаю, рассказывая. — Я не просто роль отыгрывала. Я вместе с Тимой работала. На равных.

Его мышцы застывают, весь в глыбу каменную превращается. Разворачивается ко мне медленно, а каждая секунду в ожидании реакции — пытке подобна. Жду, что он скажет, как теперь себя поведёт. Жутко и непривычно с Царём правду говорить.

Но он прав. Он должен знать, куда лезет, за кого бороться будет. Если догадка верна, если Вишняков не просто в постель хочет, то это важно. Главный элемент во всём деле.

— На равных?

— Он главным был для всех, о делах договаривался, бизнес вёл. Но за закрытыми дверями — мы всё вместе обсуждали. Каждое решение — общее. Я не просто о делах Тимы знала, я их проворачивать помогала.

— Если вы партнёрами с ним были, с какого перепугу ты с мужиками за деньги трахалась? Остроты не хватало?

— Я обманкой была, отвлекала, — часть всего выдаю, дальше не лезу. Не знаю, от чего так страшно признать, что я не шлюха. От признания легче было бы, проще, столько груза с плеч свалилось. Но снова страх назад толкает, горло сдавливает, сказать не давая. Не поверит. — Информацию от конкурентов узнавала.

— Пиздец, Мир. Только решу, что уже ко всему готов, как ты опять куда-то встреваешь, блять, — вздрагиваю, плед плотнее натягиваю. Следующих слов жду, как вердикта. — Да не отдам я тебя. Всё, забыла об этом, ясно?

— Ты же собирался, я видела. Я тебя выучила, Царь, — досконально, до каждого изгиба и брови приподнятой. — Так почему передумал? Как я могу быть уверена, что ты опять не поменяешь решение? Что не отдашь также, как и…

Осекаюсь, губы кусаю. Не сказать про других, не дать в голову мою пробраться. Это мои проблемы, моя беда. Не Царю разбираться с тем, что меня отчего-то постоянно отдают и оставляют. Тима дольше остальных держался, да лишь и его теперь нет рядом. Только Юнна со мной, единственная подруга, которую я близко подпустила.

Никого другого не могла, а её — запросто. Мне иногда казалось, что с Юнной всегда так. Стоить увидеть её, как сразу в себя пускаешь. В голову, сердце. Доверять начинаешь, потому что светлый и яркий человек, не смотря на то, что мы обе родителями искалеченные. Лишь она с этим справляется, дальше идёт. А я застряла.

— Можно твой телефон? Я подруге позвонить хочу, — с ней поговорить хочется, какую-то глупость обсудить. Чтобы выслушала, на двоих волнение разделила. — Мой телефон в машине остался.

— А мой утонул. Ты совсем тогда из ума тронулась, в озеро с обрыва прыгать? Толку, если всё равно дальше уйти не смогла.

— Прости. Я куплю новый, — денег хватает, на многое время хватит, даже если обратно в дело не возвращаться. — И телефон, и костюм.

— Думаешь именно это меня волнует?

— А что ещё?

— Вроде умная девка, но иногда ты такая глупая, Мир.

Встаёт, от меня окончательно отстраняясь. Тепло с собой уносит, а я чаем давлюсь, потерю восполнить пытаюсь. Следом провожаю, как он в спальне скрывается.

Глупая. Потому что ничегошеньки понять не могу.