Глава 28. Мира

Всё тело вату напоминает, воздушную, но густую, плотную. Тяжелую. Непослушную, которую в одно целое собрать не получается. На веки будто вся Вселенная давит, открыть не позволяя.

Первым делом слух возвращается. Слышу гул ветра, свист тихий. Дыхание чьё-то, и шаги вокруг. Ко мне приближается, а затем вдаль отходит. И снова рядом. Под этот четкий стук опять в сон клонить начинает.

Пытаюсь события вспоминать. Аварию, фургон. Стрельбу протяжную, в такт которой сердце замирало. Тоску, когда на Тиму подумала. Ведь только он знал этот код, только он всё подготовить операцию идеально мог. Но поверить не в силах, что брат предал бы меня.

А затем… Царь был. Или не было его? Всё кружилось, смешивались картинки и голоса, разруху с собой принося. Может, не было его вообще, только галлюцинацией накрыло.

Глаза открыть нужно, с сонливостью справиться. Понять, где я оказалась и что меня дальше ждёт. Понимаю, что на кровати мягкой лежу, пальцами простынь сжимаю. Темно в комнате, когда немного веки поднять удаётся. Размытые образы.

Вторая попытка провалом заканчивается, когда кто-то плечи сжимает. Меня с постели сдёргивает, сесть заставляя.

— Очнулась, дурная?!

— Громко, — хнычу жалобно, себя не контролируя. Ни одной эмоции сдержать не получается, когда в голове всё бьёт в такт крику мужскому. — Больно так.

— Больно, Мир? Я, блять, устрою тебе больно!

Царя вижу перед собой. Действительно он за мной пришел. Таким облегчением накрывает, что саму себя предаю. За шею его хватаю, обнимая. Ближе рвусь. Хотя бы на секунду нужной себя почувствовать.

— Если ты думаешь, что слёзы тебе помогут…

Головой машу, знаю, не помогут. Царя подобным не разжалобить. Но мне всего чуточка кого-то родного нужно рядом, когда хреново так. Будто внутренности кислотой выжигает, а перед глазами свет танцует. Ничего так не болит, как в голове. Будто перекрутили всё, током каждую секунду бьют, не прекращая.

— Пиздец ты глупая, Мир, — кровать рядом прогибается, когда мужчина садиться. К себе прижимает, от чего так удобно в лечо его уткнуться. Слабой себе позволить быть. — Даже орать на тебя нельзя. А ты столько херни новой натворила, что мне дохрена теперь расхлёбывать.

— Прости, — сдавлено. Понимаю, что только я в этом виновата. Царь мог не бороться за меня, оставить тем, кто пришел за мной. — Спасибо.

— Спасибо? Ты лучше спасибо Андрею скажи, который в соседней палате лежит. В коме с шансами около нуля очнуться.

Замираю, пытаюсь слава злые понять. Убедиться, что Царь не лжет, не нагнетает обстановку. В темноте едва лицо его различимо. Но ни один мускул на лице не дёргается, только в глазах злость горит. Гнев, презрение, непонимание. Столько эмоций в омутах голубых плещется, что я захлёбываюсь ими. Выплыть не в состоянии.

— Скажи, что ты врёшь, — прошу сдавленно. — Скажи, что никто из-за меня не пострадал. Пожалуйста.

— Он бы в любом случае пострадал, Мира. Моя охрана должна была чётко за тобой следить. Они упустили. Так что их ждут разборки. Димон своё отхватит, как только ему бочину заштопают. Андрей без разборок только на тот свет уйдёт. Из-за тебя, поняла?

— Не нужно, — голову опуская, не в силах его слова вынести. Ни разу не подумала, чем это для других обернутся может. — Ты же правильно сказал, из-за меня всё. Не нужно других из-за моих поступков наказывать.

— То есть только тебя наказать стоит? — вкрадчиво спрашивает, но от тона мягкого жутко становится. Холод вдоль спины проходит, когда мужчина волос касается. Миг, и сжимает локоны в своей руки, оттягивает. Заставляет на него смотреть. — И как мне тебя, блять, наказать? Я женщин не бью, Мир, но иногда очень хочется из тебя всю дурость выбить.

Волосы на затылке тянет от хватки стальной, лишь сильнее голову откидываю. С Царём хочется от волос избавиться, чтобы так хватать меня не смел. Не получалось в один момент всю власть надо мной получить, едва за край волос дёрнув

Я не знаю, что Царь за наказание выберет. Не придумает ничего хуже, чем со мной в этой жизни уже было. Но страшно, что из-за меня другие пострадают. Из-за того, что я к Тиме спешила. К брату унеслась, забыв обо всём, а он предателем может быть.

— Как хочешь накажи. Кто напартачил, тот и отвечать будет.

— А теперь мне стало интересно, от чего так за моих ребят переживаешь.

— Они же не могли со мной в кабинет зайти, голой увидеть. Ты бы им голову за подобное снёс.

Непозволительно смелой себя чувствую. Вправо сдвигаюсь и Царя с собой тяну, чтобы рядом лёг. Сидя голова сильнее раскалывает, а стоит уложить её на грудь мужскую — почти сразу проходит.

— Я планы для Тимы продумывала, многие идеи приносила. Я знаю, как в свою пользу выкрутить. Как так всё устроить, чтобы других вариантов не осталось.

— Зашли бы с тобой — получили бы за это. Не зашли — получат за это. В любом случае, им пиздец был бы. Хорошо. На себя всю вину перетягиваешь? Будет тебе наказание. Любое, что выберу, стерпишь. Поняла? Никаких ограничений, стоп-слов и изменений.

— Хорошо.

Мне ничего другого не остаётся. Я всегда эгоисткой была, только для себя выгоду выкручивала. Но сегодняшний день — в топ худших входит, своё почётное третье место занимает. После Швейцарии и ночи, когда с Царём все кончено было. Мне за это ответить стоит, за ошибки расплатиться, которые натворила. Чтобы Царь не придумал.

— А теперь повтори мне про Тима и его предательство.

— Я не знаю, не уверена. Я в шоке была, Царь. Похищение, авария и стрельба. Всё смешалось.

— Мирослава, я сейчас в шаге от того, чтобы всех нахрен не поубивать. Ты отвечаешь и мило улыбаешься, ясно?

— Ясно. Рекламный плакат возле универа был, там шифр. Только Тима и я его знали, сами придумали. Хотели использовать, если совсем плохо будет. Он меня привёл к магазину. Я думала, что там дальше послание будет. Но ничего не нашла. Лишь… Саша! Что с ним? Он живой? А Юнна? Что ты с моей подругой сделал, Царь? Как нашел меня?

Вопросы потоком льются, каждый самым важным кажется. Виски сдавливает от собственно голоса, который на крик походит. Морщусь, головы касаясь.

— В порядке твой Саша. За него, кстати, тоже у меня вопрос дохрена будет. Ты за один вечер столько херни натворила, что я даже не выкупаю с чего начать. Пацаны быстро сориентировались, когда твой крик услышали. Выскочили, убрали налётчиков Вишнякова. Но тебя уже увезли.

— А Юнна?

— А Юнне доходчиво объяснили, чтобы с тобой больше аферы не проворачивала, — я подскакиваю, но Царь обратно укладывает. Давит ладонями тяжелыми, чтобы не рыпалась лишний раз. — Никто её пальцем не тронул, успокойся. Поняли, что что-то не так, когда только её голос слышно было. Ну и ворвались пацаны. Напугана, но жить будет. Надеюсь умно жить и без подобных развлечений.

— Она мне помочь хотела. Она хорошая подруга, Царь. Только не запрещай с ней общаться, слышишь?

— И почему я же должен рисковать, что вы опять какую-то бучу учините?

— Не учиним. Но одна единственная, кто у меня остался. Если это Тима сдал меня, а не случайная операция, то у меня только Юнна есть. Никого больше. Пожалуйста.

Ненавижу себя за голос просящий. За то, что на сделку подобную согласилась и должна обо всём Царя упрашивать. Но знаю, в глубине душе всё понимаю. Что я проебалась, именно я виновата за всё, что сейчас мужчина мне прикажет. И понимаю, почему на сделку мерзкую согласилась, когда другие варианты были.

Я понимаю, из-за чего согласилась, но осознать этого всё равно не получается. Даже себе признаться, что пыталась выцепить, выпросить у прошлого несколько дней подобных. В одной кровати, когда рука на талию спускается и дыхание кожу щекочет.

— Я вношу коррективы в сделку, Мир, — внезапно произносит, тему разговора меняя. — Нравится тебе это или нет. Никакой блядской лжи. Одна ложь или увиливание или ещё какие-то, блять, твои приемчики юриста — лично отвожу Вишнякову. Попытка побега, обвести меня или охрану вокруг пальца — к Вишнякову. Если начнёшь чудить…

— Вишняков. Я поняла. Я постараюсь. Я просто пыталась Тима найти. Я не пыталась сбежать, Царь. Я держусь нашей сделки, тех условий, что ты выставляешь. Мне просто нужно было знать, что он в порядке.

— Настолько тебе дорог? — Царь подбородок сжимает, отвернуться не даёт. Вторая рука на талии сжимает, эхом боли оп телу раздаёт. — Мира.

— А ты бы не рискнул ради Зверя или Клыка? Не полез бы с риском для жизни в пекло, чтобы о них что-то узнать? Может, умнее бы действовал, не бросался бы при первой возможности. Но ты бы для них на многое пошел, Царь. Разве не так?

— Они моя семья.

— А Тима — моя. Единственный почти, кого я сама семьёй называть хочу. Да, у меня есть отчим и мама, и ещё куча родственников. Но Тим и Юнна единственная семья, которая у меня действительно есть. Кому я хоть немного доверять могу, правды сказать.

Вдох делаю, чувствую, как напрягается мужчина подо мной. Как мои мышцы свинцом наливаются, к кровати придавливая. Правда никогда лёгкой не была, а сейчас сильнее давит, сжимает тисками.

— Даже зная всё ужасное, что я в жизни натворила, со мной был. Они с Юной могли не понимать меня, но всегда принимали. И хочешь ещё одну правду? Если это Тима действительно сдал меня, выдал все тайны — я прощу его. В любом случае, чтобы он не натворил, прощу его.

Я задыхаюсь и губы кусаю, вырываюсь из хватки Царя, чтобы не видел эмоций всех. Слёз нет, но они в груди жгут. Всё не высказанное, вся боль душевная, которую усмирить не получается. Заталкиваю под замок, чтобы справиться, да только коморка с чувствами давно переполненной стоит.

— Я скоро домой вернутся смогу? — спрашиваю до того, как Царь что-то другое сказать успеваю. — Я очень не люблю больницы.

— Из-за чего?

— В Швейцарии належалась на жизнь вперёд. Так можно сейчас уехать? Я больше никуда лезть не буду. Правда.

— Правда и ты — вещи несовместимые, Мир. Я даже не уверен, что ты когда-то вообще честной была.

Мужчина прав. Я вся из вранья сотканная. На каждое честное слово миллион лжи накладывается, скрывает всё. Проще жизнь делает, когда никто к важному не добирается.

— У тебя сотрясение и ушиб рёбер. Уже не говорю о синяках и порезах, которых тоже хватает. Ты ходячий магнит для неприятностей, Мир.

Киваю, признавая его правоту. Тело всё в сплошной нерв оголённый прекращается, болью на каждое движение реагируя. А в зеркало страшно смотреть, насколько кривую картинку оно покажет. Но не хочу тут оставаться. От запаха таблеток воротить начинает. Напоминает, как дело когда-то было. Когда два месяца в больнице валялась, ненадолго на улицу сбегая под руку с Тимой.

Понимаю, что если он всё Вишнякову рассказал, то мне на опережение действовать нужно. Всё имеющуюся правду Царю вывалить, чтобы готовой быть. Но столько лжи, утаек — с чего начать рассказ, которому мужчина всё равно не поверить?

— Пиздец ты бедовая, Мир, — мужчина поднимается, а затем вдруг на руки подхватывает. Легко, будто ничего не вешу. И не возмущаюсь, когда подбрасывает намеренно, вскрик вызывая. — Если дома начнёшь очередные игры устраивать…

— Вишняков?

— Нет, выпорю. Ты давно на порку напрашиваешься, так, чтобы долго и много. Поэтому будь смирной.

— Буду.

Или нет.