Глава 30. Мира

Царь срывается среди ночи. Быстро собирается после короткого звонка и вылетает из квартиры. Я жду несколько минут прежде, чем открыть глаза. Усиленно притворялась спящей последние часы, пока мужчина рядом лежал. Меня трясло каждый раз, когда его рука по телу бродить начинала.

Не могла себе подобную реакцию объяснить, понять, что со мной произошло. Но тело быстрее меня реагировало, страхом обволакивало. Я понимала, что Царь больно не сделает, но каждый раз это само себе по себе происходило.

Дрожь, дыхание застывшее, мыслей набат в голове. С того момента, как с душа вышла — таблетки отпускать начали. Боль усилилась, а пульсация в губе стала просто невыносимой.

Крутилась у зеркала, чтобы немного синяк прикрыть. Правая сторона лица собой кошмар представляет. Треснутая губа, опухшая и посиневшая немного. И щека, которая в несколько цветов наливается. Стоит улыбнутся попытаться, как искры перед глазами пляшут.

Рёбра не так пугают, боль в голове и тошнота подкатывающая. Это пустое, в результате аварии полученное. А лицо — удара последствия. Первого раза, когда на меня руку подняли. И понять не могу, почему эффект подобный произвело.

Царь до конца выходных не появляется почти. Заваливается спать, а после снова уезжает. И я вопрос не рискую задать о том, что происходит. Права не имею, да и ответ услышать страшно. Что я ещё больше проблем ему принесла своим побегом.

Лишь вздрагиваю каждый раз, когда он рядом оказывается или вопрос задаёт. Взгляд отвожу, стараюсь максимально правдиво ответить. Без резкости привычной, игры, попыток задеть немного. Главное злости не вызвать, раздражения.

Боги, да меня к Вишнякову он вёз, а я самодовольство излучала. Легко фразами бросалась и реакции ни капли не боялась. А теперь повело, каждое слово взвешиваю.

Царь вообще отношения не имеет к тому, что меня ударили. Он спас меня, хотя мог бросить. Он бы в жизни на меня руку не поднял, даже если бы в постели с другим застал. А перебороть себя не могу, теперь опасности даже со стороны его охраны ожидаю.

Из комнаты не выбираюсь практически, только дверь открытой держу, чтобы видели — не сбежала, тихо сижу. На планшете эскизы вырисовываю и лишний раз рот не открываю.

Себя за эту реакцию презираю. Сколько женщин насилие незаслуженное переживают, сильными остаются. Смелыми. А я после одной пощечины от похитителя в себя закрылась. Слабая, жалкая. На всё сейчас согласная, лишь бы не тронули больше.

Арабина своих девочек из многих неприятностей вытаскивала, насилие помогала пережить. И они такими уверенными в себе были, лучше меня намного. А я с такой мелочью справиться не могу.

Не могу. Не получается. Гадкое чувство внутри сидит, которое каждую секунду разряд тока посылает. Нещадно бьёт, стоит мужчине в поле зрения оказаться.

— Царь им башню снесёт, если тронет, — шепчу своему отражению в ванной. Убедить пытаюсь. Мозгами понимаю, что права. Что сама виновата и больше подобного не повториться. Но слова о стену глухую отбиваются. — Ты — жалкая, Мира.

Отражение, предсказуемо, ничего не отвечает. Но отлично показывает, что да, жалкая. Непонятная со своими страхами глупыми, опасениями, которых никогда не было. Сколько раз на рожон лезла, с опасными людьми в споры встревала. И просто себя чувствовала, легко. Вишнякова лишь боялась, но у нас с ним своя история. Другие — мелочью казались, что мне ничего сделать не сможет. А теперь смогли. Всего одного удара хватило, чтобы мозги в ненужном направлении сползли.

— Свободны, — короткий приказ Царя раздаётся, вздрогнуть заставляя. Охранник тут же из квартиры испаряется, а я себя загнанной чувствую. — Мир.

Зовёт, заставляя из убежища выбраться. Только нет тут безопасного места, где я могла бы от мужчины спрятаться. Быстро из комнаты вылетаю, чтобы не ждал меня. А затем саму себя ругаю, что такая слабая.

— Что на ужин есть?

Лихорадочно варианты продумываю, в холодильник заглянув. Охрана продукты закупала, которые никто почти не ел. Царя не было, а меня до сих пор подташнивало.

— Я сейчас что-то приготовлю. Будешь макароны?

— Ты весь день дома, не смогла ничего нормального придумать?

— Прости.

Инстинктивный шаг назад делаю, когда мужчина раздраженно волосы лохматит. Уставший. Круги под глазами и плечи опущенные. Пальто на кресло у входа бросает, даже вешалку не достав. О барную стойку облокачивается, слишком близко ко мне. А мне отчаянно нужно подальше от мужчины оказаться, чтобы дотянутся не мог.

Пальцами в бедро впиваюсь, до боли ощутимой. Чтобы отвлечь, в себя прийти. Сигаретой затягиваюсь, пока в горле першить не начнёт. Так, чтобы кашель и круги перед глазами.

— Что с тобой происходит? Если это твой способ мозги ебать, то плохая тактика. Особенно учитывая, что я тебе наказание должен. И ты своё положение не улучшаешь.

Царь в сексе что-то придумает. Убеждаю себя. Боги, он бы в жизни насилием меня не наказывал. У него извращенные идеи могут быть, но мужчина садистом не был. Иначе я бы это в первый же вечер на своей шкуре прочувствовала.

Но рука всё равно вздрагивает, стакан с водой роняя. Вера успокоительное выписала, а от них хорошо мысли путаются, страх притупляется. Смелость появляется, которой раньше во мне полно было.

— Прости. Я сейчас уберу.

— Вот сейчас замерла и ко мне повернулась, — замереть и двигаться, самый логичный приказ. Но выполняю, в себя колкие фразы храня. — Никаких комментариев, язвительных фраз? Либо в больнице подмену сделали, либо я нихрена не понимаю.

— Я в порядке, — насколько можно быть в порядке, когда мозги от чего-то отшибло конкретно. — В следующий раз заранее ужин приготовлю. Особенно если буду знать, когда ты дома будешь. Прости. Ты не обязан передо мной отчитываться. Забудь.

— Так это твоя блядская ревность проявляется?

Я киваю, чтобы тему увести. Пускай так считает. Но затем головой машу из опасения, что ему это не понравится. Я ему никто, чтобы права качать. Никогда раньше ревностью не горела, не спрашивала о том, что внутри зудом любопытства горело. А теперь так точно не могу.

— Про ложь помнишь?

— Это не ложь, ничего важного. Просто… я.

— Значит, просто ты, мне объясни сейчас всё. Потому что у меня в делах проблем хватает и с девкой Зверя, которая пропала непонятно куда. Ещё твои заебы решать совсем нет желания.

— Прости.

— Я твоё прости тебе…

На средине фразы замолкает, видя, как я в кухонную тумбу вжиматься начинаю. Взгляд отвожу, чтобы успокоиться, убедить, что всё нормально. Потому что, блять, нормально же! Хера с два меня Царь ударит или ещё чего похуже сделает. А страх живёт себе, крутиться в мозгах, свободы не давая.

— Так, интересно. Я думал показалось, — ко мне шаг делает, а я понимаю, что в ловушку загнана. Лишь дышать учащенно начинаю, когда он ко мне прижимается. Нависает и руку перехватывает, когда стараюсь на расстоянии оказаться. — А вот теперь, блять, нормально объяснила, какие игры затеяла. У меня нет времени ещё и с твоими схемами разбираться.

— Мне жаль, что я доставляю тебе столько неудобств. Не знаю, что ты от меня услышать хочешь.

— Например, я хочу объяснение, почему ты вдруг в напуганного зверька рядом со мной превращаться стала. Раньше за тобой такой покорности не замечал что-то.

— Раньше меня не били, — выпаливаю, а затем понимаю, что и кому сказала. — Просто забудь. Херня, не обращай внимания.

— Нет, ту уж объясни, в какой момент я вдруг ещё и садистом для тебя стал. Потому что я тебя пальцем не тронул.

— Только за волосы таскал, — высказывать начинаю и снова обрываюсь. Только сама в себе это давлю. Страхом колотит, сердце выскочит готово, но нарываюсь откровенно. Нужно сейчас эту боязнь выкоренить, до того, как она окончательно меня сломала. — И выпороть угрожал всё время.

— Чего так и не сделал, заметь. Поэтому не выкупаю твоих предъяв с битьём.

— Это не о тебе было.

— Из охраны? Кто?! — рычит практически, челюсть сжимая. Напрягается мгновенно, в скалу нерушимую превращаясь. И мне ещё страшнее, только не за себя, а кого он виноватым посчитать может.

— Нет. Кто-то из людей Вишнякова. Я сама не могу понять, почему меня так переклинило после одной пощечины. Просто немного времени и я буду в норме. Синяки сойдут и я обо всё забуду.

— И ты теперь решила, что я тебя тоже бить буту.

— Я же сказала, забей.

Дурой себя чувствую, такой и являюсь. Из-за одной стычки, которой ожидать стоило, в размазню превратилась. Власть над слабостью взять не могу, у которой ни одного повода нет.

— Заканчивай мысль, Мир. Потому что я не выкупаю, но очень стараюсь. Не выводи меня, окей?

— Вот такими фразами ты лучше не делаешь. Я не знаю, что со мной. Раньше меня бы такое не тронуло. Но раньше меня и не били. Просто что-то переклинило. Я всегда под защитой была, знала, что меня никто тронуть не посмеет. Сначала отчим, потом Тима. Я неприкосновенной была. А теперь просто всё навалилось и я… Потерялась?

У него ответа спрашиваю, чтобы хоть кто-то в моей каше разобрался. Нашел варианты и помог преодолеть этот барьер непонятный.

— Пацаны Вишнякова мертвы, все, кто был в тот день замешан. Если тебе от этого легче станет, — не станет. Люди приказ выполняли, не виноваты в том, что верхушки свою войну завели. Хотя вдруг дышать легче становится от мысли, что тот мужчина не появится больше в жизни. — И ты под моей защитой. Мир, посмотри на меня, — приказ выполняю, хотя желания никакого нет. — Не будешь сбегать от охраны больше, тебя никто не посмеет тронуть. Я, блять, тоже не насильник и не абьюзер херов.

— Знаю.

— Если знаешь, почему тогда дрожишь? — вдруг в объятиях его оказываюсь. Миг, и к торсу прижата, только руками остаётся в ответ обнять. — Я вообще не выкупаю, как такой бедовой можно быть, Мир. Что не одна херня, то другая. Просто не влезай, блять, в другие проблемы. А с остальным я разберусь. Только хватить пиздеть мне в каждом слове.

— А ты в правду поверишь? — спрашиваю горько, голову запрокидываю. Смотрю в глаза голубые, которые когда-то такими родными были. — Царь, да я столько тебе правды могу сказать, но ты не поверишь. Ни одному моему слову не поверишь. А я, когда правду людям говорю, замираю каждый раз. Чет или нечет. Поверят или нет. И всегда нечет выпадает. А для меня это не просто фразу сказать, а человека в душу запустить. Поэтому не нужно лезть туда, куда не хочешь.

— Готова поспорить, что поверю? На любое желание.

— А спорим, — на грани истерики получается. Нет сил больше свои эмоции сдерживать. Вдох делаю, а затем одно из самого важного произношу: — Я тебе не изменяла. Тогда, пять лет назад, я была тебе верна.

Сердце кульбит делает, вместе с монеткой воображаемой.

Замирает.

Вниз летит.

Нечет.

Не поверил.