Глава 31. Мира

— Вот вопрос и закрылся.

Злостью весь страх убирает. Как Царь легко терапию мне проводит, в секунду фобию излечивая. Потому что боль от этого взгляда холодного сильнее опасения, что за смелость удар получу.

Отворачиваюсь, под рукой его проскальзывая. К окну отхожу, чтобы лишнего не сказать. Дверь на террасу распахиваю и выхожу, позволяя морозному воздуху мурашки по телу пустить. На мне спортивный костюм дурацкий, совсем не греет.

О перила железные облокачиваюсь, стараясь с собой совладать. Дышу ровно, думая о том, зачем вообще подобный бред сказала. Бессмысленный, никому не нужный. Нужно было что-то из детства придумать, про Арабину рассказать.

— Не смей, блять, уходить, когда я с тобой разговариваю.

— А я думала, что на этом разговор закончен. Хорошо, что ещё услышать хочешь? Давай, мне даже начинает нравится эта игра.

— Ты слишком смелая для той, кто только что боялся слово лишнее сказать.

— Ударишь? — где-то в душе меня живёт мазохистка, которая даже хочет этого. Один удар и всё решится. Выбьет те чувства, что мне вытравить столько лет не получалось. — Вперёд. Ты меня спросил, Царь, я ответила. Твой выбор верить или нет.

— Мы за правду договаривались, а не очередную твою херову ложь, которую ты за реальность продавить пытаешься.

— Хорошо.

Улыбаюсь, наплевав на то, как губу разбитую стягивает. Будто колет всё внутри, иголками по телу проходится. В сердце глубоко врезается. Не понимаю, на что рассчитывала, об этом разговор заводя. Он пять лет был уверен в моем предательстве, свою правду знал.

За секунду не убедить, не перекроить. Царь не верит, как никто бы адекватный не поверил. А доказывать, бороться… Устала. Ещё пять лет назад устала пути искать, чтобы всё объяснять. Он хотел правду, он её и получил. Плевать, как по мне эти слова прошлись. Когда знаешь, что не поверит, а внутри всё до крошечной точки сжимается. В надежде никому не нужной. Что поверит, примет эти слова.

— Ещё вопрос можешь задать. Попытка номер два.

Которая тоже провалом обернётся. Любая последующая тоже. Раз за разом. Потому что нельзя поверить в мою правду, которая нереальной кажется. Я знаю об этом, знаю. Чтобы не сказала Царю о прошлом — он каждое слово ложью считать будет. И правильно сделает. Не после всех моих схем мне верить, это глупостью будет.

Только так отчаянно хочется, чтобы он рискнул. Доверился, любую правду принял за чистую монету. Не сомневался, выслушал, принял. Как пять лет назад не поверил, а теперь смог бы.

Ненавижу его, простить не могу. За то, в чём сама виновата. Только ответь он тогда, помоги мне, хоть раз послушай — всё по-другому сложиться могло. Мы бы вместе остались. А даже если и нет, я бы другое ценное в своей жизни не потеряла. А я проебалась, знатно, громко, сокрушительно.

Из-за стресса и истерик, из-за боли своей. Потеряла то, что сильнее всего сохранить хотела. И я понимаю, что только моя вина в этом. Царь мне ничего не должен был. Увидел картинку ужасную и ушел, как и должен был. Только отпустить не могу так легко, как он меня. Не спросил ничего, не выслушал, а когда лицом к лицу столкнулись — поздно уже было о чём-то говорить.

И себя ненавижу, что ему глубоко пробраться позволила. В сердце самое, что маменька столько лет охранять учила. Ни один урок не усвоила, нараспашку раскрыла, когда улыбку его увидела. Сразу, без боя и обороны сдалась, стоило кличку глупую назвать.

— Попытка номер два? — зло уточняет. — Почему Вишняков так тебя хочет и отчим рад был за него замуж отдать?

— Вишняков больной ублюдок, который отказов не понимает, — выплёвываю, не сдерживаясь. Меня колотит от воспоминаний совместных, которых не хотела с ним иметь. — Ему по кайфу было бы, чтобы двадцатилетняя девушка женой стала. Так ещё и без права голоса. А сейчас… Я не знаю. Может из-за дел, которые я проворачивала. Что-то конкретное или обо всех знать хочет. Пароли, явки, и как сделки проводились, где мы с Тимой посредниками выступали.

— А отчим?

— Ты не знал? — смеюсь горько до тех пор, пока горло саднить не начинает. — Я выгодный проект, в который деньги вкладывались. Чтобы идеальной женой стала. Отчим хотел замуж выдать, мать куртизанку слепить.

— У тебя пиздец, какая семья странная, Мир. Проблема, а не родственники. Теперь понимать начинаю, чего ты так за Тима уцепилась.

Царь точно описал мою семью. Проблема. Одна сплошная проблема, которая только ломает меня. Двадцать один год ломала, пока Тима окончательно меня к себе не забрал. И пускай я в том доме ещё жила, меня никто не трогал лишний раз.

До этого маменька крутила, как хотела. Жизни обучала, под свои принципы меня подстраивала. Не знаю какие Боги меня уберегали, чтобы я окончательно под её влияние не попала. Старалась же, каждую установку впитывала и в жизнь воплощала. Лишь бы хоть немного внимания заполучить, похвалы.

Руки дрожат, когда в карман за сигаретой лезу. Электронка в кухне остаётся, но сейчас ни шагу сделать не могу. Тонкие с ментолом достаю и зажигалку старую. Огонёк не сразу появляется, когда пальцами по колёсику попасть не получается.

Затяжку делаю, горький дым вдыхая. Чувствую, как он меня изнутри заполняет, обволакивает, дурманит. Медленно выдыхаю, расставаться с этой болью не желая. Крепко сигарету сжимаю, едва фильтр не ломая.

Затяжка, целостности ощущение, выдох.

— Кончай курить, Мир. Ты же раньше от запаха дыма кривилась.

— Раньше — это так давно было, Царь. Я курить начала, как из Швейцарии вернулась.

— Одну зависимость другой сменила?

Киваю только. Не объяснить ему, что дымом пыталась свои чувства выкурить. Боль, одиночество. Разбитое сердце табаком склеить. О потерях всех забыть.

— Что в Швейцарии было?

— Я уже говорила. Лечилась. От зависимости.

— Конкретней.

От тебя, Царь, лечилась. Только ни одни таблетки справится с этим не могут. Пять лет с собой боролась, пальцы заламывала и записи аудиосообщений прослушивала. Как ненормальная, зависимая, в тихий шёпот вслушивалась, обратно в прошлое погружаясь.

Маменька учила, как мужиками вертеть, как на их крючок не попадать. А я с потрохами продалась, занырнула так глубоко, что не выбраться. Только захлёбываться солёной водой и подыхать от того, что за мной не вернутся.

— Номер лечащего врача скинуть? Что конкретней тебе нужно узнать? Диагноз, как мне хреново было? Как меня два месяца таблетками пичкали, чтобы истерику успокоить?

Срываюсь. Не рыдаю, не кричу, но вопросами заваливаю. Все события в несколько фраз истеричных вкладываю. Пять долгих месяцев боли, страха, непонимания, как жить дальше.

Когда десять недель к нему дозвониться пыталась, встречи искала. До последнего верила, что он шанс даст. Всего один разговор, который столько всего решить мог. А затем месяц надежды был, когда Тима от родителей увёз, не дал им на своём решении настоять. Меня за Вишнякова по скорой программе замуж выдать.

Тима поверить заставил, что я справлюсь со всем. Решу проблему, выбор правильный сделаю. Только я ошиблась тогда. Одно маленькое решение, которое всю жизнь перевернула. Нужно было по-другому поступить, другой путь выбрать. Легче бы было, проще, себя не винила каждую секунду. Смирилась, жить бы смогла.

А не два месяца с криками среди ночи просыпаться. Плакать постоянно, когда никогда этого почти не делала. Ни после. Истерика у Царя первой была за долгие пять лет, как всё произошло.

Швейцария меня сломала. И возродила меня она же.

Я другим человеком вернулась. Маменька наивность из меня вырезала столько лет, а чужая страна быстрее справилась. Показала, что мечты и надежды не для таких, как я. Прекрасный принц спасает принцессу из заточения, а сломанных злых королев все стороной обходят.

— Как ты вообще туда попала?

— Тима увёз. Мне нужно было уехать, и он дал выбор. У него друзья в Швейцарию переехали, решили рвануть. Потом в больницу легла на два дня, а вышла почти через три месяца. Случайно всё получилось.

— С Тимом, значит, укатила повеселиться.

— Да, лучшее развлечение, — вижу, что Царь кулаки сжимает. Отходит, желваки на лице играют. На переделе злости, а я только добавляю поводов меня ненавидеть. Очередное напоминание для себя делаю, почему ни на что надеяться не стоит. — Ты забыл разве, что я к нему от тебя сбегала? С ним всегда повеселиться удавалось.

— Захлопнись!

Срывается, а мне ни капли не легче от этого становиться. Никогда хорошо не становилось, когда Царя задеть удавалось. Била по нему, а прилетало мне, почему-то.

— Почему ты ушла? Я бы тебе всё дал, — рывком переворачивает стол в углу террасы и подлетает ко мне. Сжимает ладонями лицо, отвернуться не давая. Синяки болью отдают, отрезвляющей, нужной. — Все бы, блядь ты такая, дал.

У меня ответа для него нет. Потому что единственное, что сказать могу — правда. Только уже сказала, не поверил. Правильно сделал, так и нужно было. Только лжи придумать не могу. Горло сдавливает, не давая про деньги или власть соврать. Нужно точку поставить, закончить эти разговоры бессмысленные. Только кажется, что курок спущу, когда подобное скажу.

— Ты меня хоть любила?

Его вопрос застаёт врасплох, в угол загоняет. Мысли в голове крутятся. Хаотично, бешено. Путаются, с намеченного пути сбивают.

— Царь, ты правда хочешь поговорить о том, что было пять лет назад?

— Я хочу знать, было ли между нами хоть что-то настоящее.

Тогда не хотел. Когда я пыталась всё объяснить, рассказать правду, все секреты раскрыть. Тогда мужчина не стал меня слушать, выгнав из дома и своей жизни.

А сейчас вдруг поднял тему, от которой внутри всё болит и переворачивается. Рана до сих пор в душе, не заживает, не даёт спать и дышать. После каждой встречи с Царём я пыталась справиться, пережить. Знала, что сама виновата, знала, кем он меня считал.

Но простить не могу. Он бросил меня, бросил нас и наши отношения. Оставил одну со всем разбираться. Не стал бороться за ту, кому в любви признавался.

— Мир, ты меня любила?

Задыхаюсь от вопроса подобного. Обещала не лгать, только правда в сто крат хуже получается. Выдавить из себя ничего не могу, чувствуя, как сердце наизнанку выворачивается. Давит всё внутри, сжимает, уничтожает.

— Не говори о любви мужчинам, Мирослава, — вдалбывает в меня маменька с малых лет. — Как только дашь понять им, что они заполучили тебя, то они сразу бросят тебя. Кому нужна завоеванная дичь, когда есть много тех, на кого можно охотиться.

И я не могу. Ни тогда не смогла в чувствах признаться, этой темы ловко избегая. И сейчас не могу сказать о том, что было когда-то.

Любила?

Люблю?

Я знаю правильный ответ. Не правдивый, нет. Он Царю и не нужен. Никогда не был нужен. Мужчина всё сам решил, ярлыки развесил, ни слова сказать не дал.

А мне хочется ему так же больно сделать, как он мне когда-то.

Одно слово.

Три буквы.

— Я…