Глава 32. Царь

— Нет, Царь, я тебя не любила, — сигарету докуренную в урну выбрасывает и в квартиру возвращается. Сдерживаюсь, чтобы к себе не дёрнуть. И так сорвался, лишнее показал. — Но я правду сказала, я тебе не изменяла. О, и ты, видимо, мне желание должен.

Мне в первую секунду хочется ей в лицо расхохотаться. Такой очевидной ложью пронять решила. Чтобы явно не поверил, а ей желание перепало. Зубы сжимаю, что не повестить на провокацию очевидную.

— Окей, верю.

— Не веришь, — головой шатает и в холодильнике что-то ищет. — Я и не надеялась. Говорила же, что никто в подобную правду не верит. Я тебе миллион подобного сказать могу. А толку?

Губы растягивает в улыбке сучьей, но морщится, раны касаясь. В холодильнике шарится, будто не сказала ничего такого. По самому, блять, важному прошлась. То, что я отпустить только лет не мог. Притворялся, что поебать на подобное. Но хер там. Всё думал, что не так сделал и в какой момент она на хуй чужой прыгнуть решила.

Хер там волновало бы, если сразу такой себя показала. На неё даже с красной помадой и взглядом блядским встаёт. Всегда, как по заказу. Будто таблеток обожрался. И так бы зацепила, блять. Но нет, тогда чистой притворялась, невинной.

Я ещё даже девственницей считал до первого раза, настолько смущенной себя показывала. Тогда уже понять надо было, что не всё с ней просто так, легко. Гнильца ещё тогда была. Так показала бы её, честно желанное получила. Я бы бабки дал, не проблема. Тогда уже с пацанами подниматься начали, не миллионами воротили, но хватало. Год бы прождала, всё бы получила. Ни в чём бы, блять, не нуждалась.

Едва сдерживаюсь, что не встряхнуть несколько раз. Всю правду выбить, а не эту херню, которой она прикрывается. Понять, чего именно не хватило тогда. Бабок, внимания, траха? Или изначально поебать было, если к своему ебарю бегала.

— Могу салат сделать и стейк пожарить, — предлагает внезапно, сбивая своими переменами. Какой ужин, блять, при таких разговорах? — О, ещё блинчики могу сделать, если пожара не боишься. Что?

Взгляд мой замечает, отворачиваясь. В очередной раз шаг назад делает, почти незаметный. Отшатывается, чтобы дальше быть. Лезет, грубит, а затем обрубается, только из-за ей понятного страха.

Вбила себе в бошку, что я её тронуть могу. Перемкнуло из-за какой-то хрени, в которую сама влезла, а мне теперь разгребать. Конечно, блять, не заслужила, чтобы её какой-то урод ударил. Знал бы об этом — хер бы он так легко отделался. Но мне чужой херни приписывать не нужно. Тем более, не разберёшь — реально боится или играет опять. Чтобы из-за мелочи такой так резко переключило.

— Ну рискни с блинчиками, — на стойку облокачиваюсь, чтобы наблюдать за ней. Знаю, что придётся возле меня постоянно проходить. Ни капли удовольствия от того, когда она вздрагивает и взгляд отводит. — Давай, объясняй мне эту херь со своими страхами. Я тебя хоть раз ударил? Не по жопе шлепнул, а именно намерено бил.

— Нет, — застывает с молоком в руках. Головой трясёт. — Но это не помогает. Меня до четверга никто вообще не бил, ни разу. А теперь у меня синяк на половину лица.

Херовый синяк, огромный. Каждый, блять, раз за него цепляюсь. Ужасно на Мире смотрится, стереть хочется, если бы можно было бы так легко сделать. Но лучше за эти дни стал, желтым цветом покрылся. Почти не заметен, если не всматриваться. Если бы ещё своей косметикой не мазала, быстрее бы намного прошел.

— Ты, блять, постоянно нарываешь, Мир. Это не оправдание, но не задумывалась, что в ответ прилететь может?

— Не может. Не могло. У меня Тима был, никто против него не рискнул бы пойти. Не было таких смельчаков. А теперь я одна осталась, и нет уверенности в безопасности. Будто всё сразу рассыпалось. А Тима пропал, возможно, предал меня. Так что извини, что я снова проблемная. Я стараюсь, хорошо? И это никак не повлияет на нашу сделку.

— Тим твой нигде не засветился. Никто его не видел с первого дня, как сквозь землю пропал. Мои люди уже ищут его.

— Зачем?

— Мне поебать, что ты к нему чувствуешь, — выплёвываю, понимая, что хер там мне поебать. — Но если он с Вишняковым мутит, я должен знать об этом. Раз защиту обещал. Блять, у тебя горит.

Мира ругается, прихваткой сковородку хватая. Воду холодную включает и пытается унять запах гари, по комнате расползающейся. Остановить её не успеваю до того, как пар начал валить. Ещё и масло раскалённое стреляет во все стороны.

— Аккуратней, — бросаю сковородку в раковину и оттягиваю, пока окончательно не угробилась. — Глупышка, ты совсем с кухней не дружишь.

— Не дружу, — голову опускает, пальцы свои длинные рассматривая. Стирает капли с кожи и переменяется, будто реально стыдно. — Сковородка испорчена, да? Я тогда…

— Блять, Мир, если снова скажешь, что купишь, выгребешь. Ты скоро вообще не расплатишься за всё, что должна мне. Как ты выживала всё это время с такими умениями?

— С помощью доставки и Юнны. Она очень хорошо готовит, так что иногда у меня был месячный запас замороженных заготовок от неё.

— Чего тебя не научила, что горячую сковородку нельзя холодной водой заливать? Ладно, забей. Найду сейчас что-то. Ты голодная?

— Нет, — в спальню направляется. Но останавливается. Дышит часто, взглядом по мне бегает. Жду, что она там решает. Хочет, чтобы остаться попросил? Глубокий вдох делает и глаза прикрывает. — Тима — мой брат. Вот тебе ещё одна правда. Поэтому, Царь, хватит в моей душе копаться и правду просить, когда не готов к ней.

Сбегает, меня одного с этой херней оставляя. Выключателем щёлкает, свет гася. А двинутся не могу, правдой этой пригвождённый. Только херня сплошная это, а не правда.

Очередную ложь сварганила, чтобы другую протолкнуть. Я, блять, не видел её брата ни разу. Знал только, что он замешен в этом всём. Но дебилом себя сделать не дам, чтобы соединила брата и Тима в одно лицо. Очередную игру затеять.

Мафиоцци набираю, чтобы самому доказать, что Мира в очередной раз напиздела. Потому что правдой это быть не может. Слишком много поменяет, блять.

— Эрик, вопрос по Мире, — без предисловий начинаю, нет на них времени сейчас. — Как её брата зовут?

— Тебя память отшибло? — что в сторону на итальянском орёт, людей гоняя. Конечно, в клубе сейчас разгар работы. Не выкупляю, как можно в таком режиме пахать, когда только ночью живёшь. — Что за вопросы такие? Вспомнить нужно, как этого отморозка Соболевского зовут.

— Не Тим? — главное, блять, спрашиваю.

— Не, точно не так. Совсем бы странно было, если у Миры оба брата Тимами были бы, — ржет, а мне хреново становится. Будто ударом в солнечное сплетение слова Эрика приходятся, воздух выбивая нахрен. — А с чего ты решил о её сводных братьях вопрос поднять? Ревность уже в крайнюю степь ушла?

— Чепухи не мели. Просто справки навожу.

Прощаюсь быстро. Брат. В первую секунду рвать хочется, крушить всё вокруг. Злостью бьёт, только самому себе не врежешь. Диван толкаю, чтобы хоть как-то утихомириться.

Затем «сводный» по мозгам бьёт. Сводный — не родной. Нихрена общей крови нет. А значит, могла спокойно с ним ебаться.

Костяшки сбитые жжёт от удара в стену, чтобы себя сдержать. К Мире не отправиться, дальше правду узнавать. Какая ещё херня правдой окажется, которой она будет свою ложь прикрывать. Удобно, блять, устроилась. Одно что-то скажет, и остальное протянуть пытается.

Отшвыриваю коробку, которая под ноги попалась. Потом только понимаю, что это Мнополия. Блядская игра, которую у Миры нашел. Эксклюзивный экземпляр, который непонятно как ей в руки попал.

Поднимаю, чтобы окончательно не раздавить. За этим выпуском столько лет гонялся, фанатиком себя чувствуя. А у неё в пакете с другим хламом непонятном пылился.

Виски сжимаю, чтобы зашарить, от чего так повело резко. Злостью накрыло, будто Мира самое главное дала, а следом отобрала. С улыбкой своей бесячей.

— Поебать, — себе под нос произношу, всё внимание игре уделяю.

Обёртку защитную снимаю, которая запаковывалась уже сотню раз, судя по состоянию. Коробка ветхая, но за столько лет сохранила все цвета и надписи крупные. Карточки на бумаге тонкой, с оригинальными названиями, ценами мизерными.

Пыль рецепторы раздражит. По-хорошему, надо бы перчатки найти, в определенном месте держать игру. Да только нахрена со стороны всю жить смотреть, если можно сыграть пару раз. Потом с гугла фото печатну и повешу, если развалиться быстро.

На конверт натыкаюсь под игровым полем. Чёрный, совсем не для игры предназначенный. Может хахаль какой-то Мире послание подбросил, а ей похуй было. Но любопытство пересиливает. Рву по краю, высыпая на диван мелочь ненужную.

Леденцы мятные. Когда-то такие же с Мирой обожали, когда к парку приезжали. Дешевые, херовые, но до мозгов пробирали. А ещё Мира кривилась так забавно, губы поджимая и поцелуя ожидая.

Билеты в кино простроченные. На пять лет. Срок глотку царапает, адекватно воспринимать всё не даёт. Знакомая дата после дня рождения только хуже делает, когда мы слинять вместе в другой город собирались. Вместе отпраздновать.

Лист бумаги с блокнота отельного. В котором мы первую ночь провели. Потому что, блять, хотел красиво всё сделать, атмосферно. Чтобы понравилось, в восторге была. Нервничала, шампанское хлестала и с-под ресниц своих длинных смотрела. А затем блокнот утащила и всякую херню там рисовала, как всегда.

И на этом листе рисунок. Морда льва, нагло ухмыляющегося. С короной перекошенной на гриве. Нихера не к моей кликухе отсылка, я-то помню. Мира со мной сеанс высиживала, когда льва на груди себе бил. А как тутуха зажила нормально, языком каждую чёрточку прошла. Помешенная на рисунках чернильных.

Хочу, чтобы это совпадением было. Неправильное понимание, когда желаемое за реальность пропихиваешь. Только я лично это блокнот выбросил после предательства Миры. Со всеми рисунками блядскими. А вот лист лежит, не искала бы такое для новой больной игры. Надпись выводила, карикатурой заморочилась. Лист сжимаю, когда злость слова застилает.

Не от хахаля, а для него.

Для меня.

«Сохрани моё сердце так, как будешь эту игру беречь».