Глава 11

Арслан

В жизни бы никогда не подумал, что когда-нибудь снова окажусь по уши в этом дерьме. В чувствах, которые должны были сдохнуть ещё девять лет назад с инсценированной смертью Щербаковой. И ведь, по сути, всё так и было всё это грёбаное время! Я прошёл свой ад от и до, и тоже по-своему сдыхал, а потом воскрешал или возрождался из пепла, заново обрастая стальными нервами, жёстким мясом и бронированной кожей. С эмоциями было вроде как посложнее, но не настолько, чтобы не научиться ими управлять, а, в конечном счёте, и вовсе душить буквально в самом зачатии. Тем более, что физиологические потребности никогда раньше всему этому не мешали.

Я сумел убить в себе чувства к Нике. Хоть и не сразу, но всё же сумел. Всё, что я к ней сейчас испытываю, лишь дичайшее желание свернуть ей шею и вернуть обратно в могилу — туда, где ей самое место. Я и не могу теперь воспринимать её иначе, как за тварь, превратившую жизнь семьи Камаевых в сущий ад. Расколовшую её изнутри и, в конечном счёте, приведшую к той трагедии, которую уже никогда и ничем не исправишь.

Сознательно любить и дальше того недочеловека, из-за которого пострадало столько близких мне людей, из-за которого погиб мой единственный родной брат… Брат, которого я так долго ненавидел, к кому ревновал эту мразь и которому в своё время желал смерти…

Тут действительно нужно быть конченным извращенцем, чтобы и дальше продолжать питать к этой гадюке хоть какие-то, кроме удушливой ярости, чувства. Да и сколько бы я к себе не прислушивался, ничего иного я к ней и не испытывал. И едва ли испытаю когда-нибудь вообще.

Но, блядь… Юлька! Воробушек! Сэрче!..

Кто бы знал, что эта совершенно бесхитростная и безопытная в жизненных вопросах девчонка без каких-либо усилий со своей стороны доберётся до моей сущности и наведёт там собственные порядки. Вернее, перевернёт всё с ног на голову и выкрутит наизнанку едва ли не все мои чувства. И объяснений всему этому безумию я так и не найду. Особенно самым первым, когда возжелал забрать её из больницы и привезти в свой дом. Как и самым последним, сегодняшним… Когда бесился на ровном месте, не понимая, откуда из меня вообще всё это прёт.

А эта какая-то воистину больная мания держать её постоянно рядом подле себя, чтобы в любой момент можно было за ней прийти и взять… Неважно, когда и как. Когда засвербит или чем-то прострелит и голову, и член. А потом метить её собой, долго, до умопомрачения, слизывая с неё столь пьянящий вкус и запах или смешивая со своими… Пытаясь сделать невозможное. Дать своим желаниям, ощущениям и свихнувшимся эмоциям дойти до крайней точки — до нереального предела. И тем самым насытить своего неугомонного зверя уже до такой степени, чтобы он уже в коем-то веке наконец-таки нажрался. После чего повторять это безумие снова и снова, осознавая самую банальную истину. Это ведь только начало. Я ещё, как следует, не брался за Юльку. Пока лишь “пробовал её на вкус”. У нас всё ещё только впереди…

И вот теперь это. Тот грёбаный момент, когда я увидел её рядом с Уваловым. Когда чуть было не потерял управление машины и не заехал на тротуар, каким-то чудом всё же вырулив на мини-парковку и не врезавшись по ходу ни в одно из встречных авто. Хотя трясло меня тогда будь-будь, как и застило глаза кипящим адреналином. Причём беспрестанно.

Может поэтому я и не выскочил из пикапа, поскольку попытался хоть как-то прийти в себя и “отдышаться”? Иначе… Даже не представляю, что бы я тогда устроил в подобном состоянии, и что бы сделал с Уваловым.

Я же предупреждал этого сосунка лично, по телефону, чтоб держался от Юльки на самом дальнем расстоянии, и забыл о её существовании навеки вечные. Либо он явно чего-то наглотался для храбрости, не в меру осмелев, либо потерял страх по каким-то другим пока ещё неизвестным мне причинам. Но сама картинка его разговора с Воробушком полосовала по нервам и рассудку куда ядрёнее острозаточенных лезвий. Даже руки ощутимо затряслись и заныл-запульсировал почти уже заживший порез-шрам на левой ладони, который я тут же начал неосознанно тереть большим пальцем, пока не сводил глаз с этой мило воркующей парочки. И, казалось, чем дольше тянулся их разговор, тем сильней лупило адреналином по голове и жгло под кожей убойными разрядами едва контролируемого бешенства. Причём время не просто зависло или остановилось. Оно именно тянулось будто заевшей пластинкой, царапая по сознанию и этой треклятой картинкой, и дичайшими предположениями-фантазиями, касательно обсуждаемых этими двумя вещей.

Удивительно, как я вообще не сорвался, ни тогда, ни после, ни даже когда у Сэрче окончательно послетали все предохранители. Особенно когда она начала озвучивать все мои безумные догадки прямо с ходу, предъявляя каждую едва не в качестве своих законных прав.

И ведь мне ничего не стоило приструнить её, неважно каким способом. Либо рявкнуть, либо додавить одним из безотказных способов, которыми я когда-то играючи ломал и не таких зарвавшихся строптивиц. В конечном счёте, я действительно мог её наказать, как обычно всегда наказывал особо прытких саб в периоды тематических отношений со своими временными партнёршами. Не знаю, что меня сдержало в этот раз, и чего на самом деле Юльке удалось только что избежать (к её же счастью). Может отрезвляющее понимание, что я и без того уже успел наломать с ней гору дров или же… осознание того факта, что мне не безразлична её ответная реакция?

Её отчаянный отпор, граничащий с каким-то безумным порывом не в меру храброго мальчиша-Кибальчиша, по сути ещё такой наивной девочки… Понимала ли она вообще, с каким огнём сейчас игралась и насколько реально сильно могла обжечься, кидаясь едва не с голыми руками в пасть голодному льву? Я же мог её уничтожить в один щелчок пальцев. Даже не напрягаясь. Даже не включая ответных чувств. Вернее, вообще не включая каких-либо чувств!

Но в том-то и проблема. Они были включены, ещё и на полную катушку. И только благодаря им я и удержался от рокового для нас обоих шага. Да, у меня это получилось как-то сделать сейчас. Не знаю, как, но получилось. В отличие от нашего первого знакомства. Но тогда она была мне вроде как безразлична, а сейчас…

Кажется, этот маразм и не думает сбавлять своих беспрестанно атакующих оборотов. А я реально ощущаю себя загнанным в угол раненым зверем, не имея совершенно никакого понятия, как от этого избавиться. Слишком много всего навалилось за один раз. Я должен думать и заниматься другими, куда более важными для моей семьи вещами, а не метаться по кабинету и постоянно бить себя по рукам при желании схватиться за бутылку. Меня должны сейчас изводить абсолютно иные проблемы, а не мысли о глупой девчонке, которой хочется пойти на вечеринку к своему бывшему хахалю. О безмозглой и обиженной на весь свет Сэрче, которую мне не терпится выпороть кожаным ремнём по голому заду.

Видимо, поэтому я и не смог долго удержаться дома. Тем более под прессингом осознания (или ощущений) о том, что виновница моих метаний и едва контролируемых чувств слишком близко. И она, по сути, единственная, кто способен либо унять во мне это бешеное буйство, либо довести его до критической точки неминуемого срыва. Хотя, на вряд ли она способна сейчас всё это понимать. А я совершенно не готов доводить сегодняшнюю ситуацию до абсурда или чего-то похуже. И не из-за возможных последствий, а из-за того, что потом не смогу себя простить за минутную слабость.

Так что рванул обратно в город где-то через час-полтора, а уже там заехал в один из встречных винных минимаркетов. До Даниловского кладбища доехал в аккурат к его закрытию. Но, как говорится, неплохие комиссионные за внеурочное вторжение местному смотрителю могут открыть любые ворота и двери в любое время суток, вплоть до самого утра. К тому же, так даже лучше. Когда ты находишься где-то совершенно один, но уже никто не рискнёт нарушить твоего одиночества без твоего ведома, особенно, когда не знает, куда тебя понесло на ночь глядя.

— …Вот такие дела, аби[1]. Хотя, уверен, ты там сам офигиваешь от происходящего вместе с родителями. Одно только радует во всей этой сраной хренотени. Что эту сучку с тобой рядом уже никогда не похоронят.

Я проехался каблуком берца по свежевскопанной земле как раз рядом с мраморным надгробием Гохана, в сердцах пнув мнимый призрак твари, чьего трупа здесь никогда не лежало. Её плиту я распорядился снести едва не сразу же, практически на следующий день после её грёбаного воскрешения из мёртвых. По крайней мере, теперь у меня для этого появился достаточно весомый повод, ещё и законный. Разве что возбуждать расследование о захоронённом на её месте теле не стал. По словам Ники, это была какая-то спившаяся до смерти бомжиха, которую никто не искал по моргам ни тогда, ни уж тем более не станет требовать её останки для перезахоронения сейчас. И, боюсь, от тех останков уже осталось одно лишь название.

— Но, больше всего, бесит другое. То, что живой оказалась именно эта мразь. Та, кто должна была сдохнуть самой первой. Кому самое место на том свете, как никому другому. Причём, в адском пекле, где бы её драли вечность за вечностью подобные ей шайтаны…

Я на пару секунд закрыл глаза, прервав свой пьяный монолог и снова прижавшись затылком к надгробию брата, пока делал из пронесённой сюда бутылки обжигающий глоток явно палёного виски. Но даже это, блядь, не помогло. Перед внутренним взором, будто выжженным клеймом-отпечатком, вновь проступил образ обиженного на меня Воробушка. По ходу, она и не думала прекращать своих преследований, даже при всех моих немощных попытках куда-то от неё сбежать.

Хотя раньше это место и пьяные разговоры с покойным братом действовали на меня безотказно. Нам с Гоханом никто не мешал (если не считать маячившего до этого рядом надгробия Щербаковой). Я мог часами болтать с ним ни о чём, жаловаться или делиться успехами, рассказывать об Эмине, лгать о том, как у меня всё прекрасно. Что-то вроде лечебного сеанса по психотерапии, которая практически всегда мне помогала. Всегда. Но, кажется, не сегодня и не сейчас. Потому что я действительно не знал, что мне делать.

“Блядь! Я не хочу её отпускать! Знаю, что должен. Знаю, что ей со мной не место, и ей пора вернуться в свою прежнюю жизнь, но… Я не хочу! Не могу! По крайней мере, не сейчас!” — кажется, я это уже говорил вслух, где-то за десять минут до этого и, похоже, снова начал ходить по кругу.

К тому же, ни холодная земля, на которой я сидел, ни более холодный мрамор надгробия, о которое я опирался спиной и затылком, мало ощущались моим разгорячённым телом. Кровь под кожей в воспалённых жилах продолжала кипеть и толкать на безумные подвиги. По сути, я насильно удерживал себя на этом месте и алкоголем, и попытками переключиться на что-то другое. Пока ещё с переменными успехами, но ещё, как говорится, не вечер.

— Почему-то других от тебя эпитетов в свой адрес я и не ждала услышать. Обидно, конечно, но… Не даром говорят, от ненависти до любви…

Маловероятно, чтобы я уже успел упиться до звуковых галлюцинаций. Но и не сразу обернулся на бьющий током по нервам и слуху голос Вероники. И какое счастье, что я был в курсе о её недавнем воскрешении, иначе бы точно решил, что с центральной аллеи кладбища ко мне движется грёбаный призрак Щербаковой. Разве что не в белых невесомых одеждах неземного происхождения, а в самом обыкновенном демисезонном пальтишко и с шифоновым шарфиком-платком поверх головы.

— Не всему стоит верить из того, что говорят. А твоим словам, так и подавно. Какого хера тебя сюда принесло? Или ты всё-таки решила занять опустевшее место со своим покойным супругом задним числом?

Девятый участок находился в противоположном от входа кладбища конце и был для меня тем и удобен в позднее время суток. Свет фонарей сюда почти не доставал, а окружающая могильная тишина практически всегда воздействовала на сознание успокаивающим эффектом. По крайней мере, воздействовала раньше, но никак не с появлением Вероники.

Если нарастающее с каждым глотком опьянение потихоньку и притупило недавнее буйство раскуроченных во мне чувств, то сейчас, увидев и услышав эту в конец охреневшую тварь, я едва не протрезвел за считанные секунды до изначального состояния. Хотя, если и не протрезвел, то озверел однозначно. Единственное, продолжал сидеть на занятом мною месте и неподвижно следить за её крадущимся ко мне приближением. Ещё пара шагов и дойдёт до оградки нашего семейного участка.

Может поэтому я и не шевелился всё это время, замерев, подобно выжидающему свою глупую добычу хищнику. Раз сама соизволила, вернее, рискнула полезть мне в пасть, пусть не рассчитывает на какие-то поблажки.

— А почему я не могу просто прийти проведать могилу своего мужа? Или это воспрещено каким-то новым законом?

— А почему ты не можешь сказать правду хотя бы раз в своей грёбаной жизни, не примешивая к словам красивые эпитеты из лживых оправданий? Уж кто-кто, а ты самая последняя из всех живых, кто имеет право приходить на эту могилу. И даже если на минутку допустить твоё возможное рвение — прийти сюда, дабы увидеть воочию результат деяния рук своих, то… Какого, повторяю, хера, ты выбрала этот день и этот час?

— Думаю, ты и так знаешь ответ на свой вопрос. Я пришла за тобой. И даже, наверное, догадываешься, зачем.

Она всё-таки зашла за приоткрытую мной калитку оградки и уже начала делать подступающие шаги к пустому пяточку участка, где ещё недавно маячила надгробная плита с её именем. И вправду, ни дать, ни взять, ирония судьбы. Воскресшая “покойница” на собственной могиле. Извращённой фантазии ей определённо не занимать.

— Ты либо сумасшедшая, либо стопроцентная психопатка, если ничего и никого не боишься. Включая меня. Ты ведь не можешь не понимать, в каком я сейчас состоянии. И тебе ли не знать, каким я бываю в моменты алкогольного опьянения.

— Практически таким же, какими бывают и все. Не в меру раскрепощённым и таким же болтливым, не боящимся ни Бога, ни Дьявола. Хотя, да, контролируешь некоторые свои звериные порывы на честном слове. Но, если хочешь…

Действительно, невъебенно охреневшая сучка!

Ника не просто уже приблизилась ко мне, но и не побоялась присесть передо мной на корточки, заглядывая в мои полупьяные и по любому налитые кровью глаза, подобно потерявшему всякий страх заклинателю змей.

— Я буду нисколько не против, если ты себя полностью отпустишь и сделаешь со мной всё то, что так жаждал со мной сотворить ещё с момента моей преждевременной кончины. А сейчас так и подавно.

— Тогда ты окончательно двинулась рассудком или же вконец потеряла страх. Хотя, одно другому явно не мешает.

Как забавно смотреть в искажённое сумерками лицо этой ведьмы. Угольные тени и световые рефлексы делали её похожей на ту, кем она всегда и являлась всю свою сознательную жизнь, — на бездушную тварь и сущее исчадие ада с когда-то ангельским личиком “невинного” создания. Был бы я суеверным, скорей всего, так бы и решил. Принял бы её за самого Иблиса[2], представшего передо мной в образе Юлии Русиновой. Разве что окружающие сумерки и тени портили её человеческий лик будто живыми, грубыми мазками, не позволяя видеть в ней ту, кого бы я на самом деле хотел сейчас видеть на её месте.

Какое счастье, что кроме визуальной картинки, есть ещё и звуковое сопровождение из ненавистного мне голоса, не говоря уже о запах и отличительном восприятии близости иного тела и совершенно иной сущности. Я даже с закрытыми глазами, без какого-либо усилия, мог теперь определить, кто из них Сэрче, а кто — Щербакова. И этого хватало для меня более чем предостаточно. Для того, чтобы под кожей вскипели правильные желания и чувства, с правильными инстинктами и порывами к исключительно правильным действиям.

— Ты хоть сколько-то своим скудным рассудком осознаешь, что я в действительности мечтаю с тобой сделать? — на последней фразе мой голос окончательно охрип, поскольку по-другому я её сейчас и не воспринимал.

— Ну так сделай! Хватит сыпаться угрозами, которые ты зассышь когда-нибудь воплотить в жизнь. А то они уже начинают вводить меня в состояние дичайшей скуки…

Похоже, мы оба не поняли, как это произошло. У обоих сработал свой собственный врождённый инстинкт. У Щербаковой — инстинкт самосохранения, у меня — охотничий. Но вскрикнула она от неожиданности далеко не наигранно. Причём очень даже натурально, выдав своё истинное внутреннее состояние с потрохами, в тот самый момент, когда я резко схватил её за горло и одним чётко выверенным движением уложил затылком и спиной на могильную землю, практически на то же место, где ещё недавно красовалось её именное надгробие. И не забыл придавить локтем сверху далеко не забытым приёмом из смешанных единоборств, пока нависал над её побелевшим от смертельного страха лицом, заглядывая в вытаращенные на меня глаза с неподдельным бешенством.

— Так ты за этим сюда пришла, да? Чтобы я наконец-то свернул тебе шею или придушил? Не терпится отправиться на тот свет, несмотря на все твои предыдущие попытки выжить любой ценой?

Я хрипел в искажённое ужасом и окружающими тенями лицо Ники, но сжатие пальцев на её горле всё-таки контролировал (а то ведь точно переломаю позвонки и пикнуть не успеет). И мысленно отчитывал секунду за секундой её предполагаемого потенциала. Но больше всего жалея, что сюда не дотягивал фонарный свет, и я не мог наблюдать во всех мельчайших подробностях, каким пунцовым становиться её изумлённое лицо, и сколько ей осталось времени и сил перед неизбежной потерей сознания. Зато прекрасно ощущал пальцами каждую её попытку сделать спасительный глоток воздуха с ещё более тщедушным барахтаньем подо мной, когда она тыкалась в меня своими кукольными кулачками и даже пыталась ударить. Забавная картинка, а, главное, такая восхитительная. Почти что услада для глаз.

— Ты… т-ты с ума сошёл! — я, скорее, прочёл по губам, чем расслышал её немощный ответ на все мои издевающиеся вопросы. — Отпусти… бога ради! Отпусти!

— Ты же сама только что попросила это сделать… Какая же ты, Ника, непостоянная. Или же сама не знаешь, чего хочешь.

Но хватку пальцев всё же ослабил, а то, не приведи Аллах, таки это сделаю. Уж слишком сладок соблазн. Почти уже на грани.

— Я говорила о другом, твою мать!

Она упёрлась своими хилыми ладошками в мою грудь, но это малой чем ей помогло.

— Да неужели. Дай угадаю. Видимо, это я не так всё понял или вырвал из контекста твои слова.

Правда, играться в её же игры мне надоело почти сразу же. Я снова нагнулся над её оцепеневшим личиком и снова прохрипел в блестящие от набежавших слёз глазища этой подколодной гадюки свой безапелляционный вопрос.

— Повторяю ещё раз! Какого ты здесь забыла? Именно здесь, где тебе не место ни живой, ни мёртвой!

— Просто не смогла спокойно смотреть, как ты мучаешься! Ты же приезжаешь сюда, когда тебе очень плохо. Когда не знаешь, как по-другому скинуть со своих плеч навалившийся груз проблем. И если тебе сейчас стало хоть немножко легче от попытки меня придушить, я буду рада даже этому! Даже самому ничтожному вкладу со своей стороны в твою душевную стабилизацию.

— Сколько же пафоса и фальши, Ника, в каждом твоём слове. Ты бы хоть получше подготовилась, что ли. Теряешь хватку и сдаёшь позиции? Признайся честно. Это твоих рук дело, да?

— О чём ты?

Великий Аллах. Как же она предсказуема!

Я наконец-то её отпустил и отполз обратно к надгробию брата, испытывая страстное желание оттереть руки и лицо от оставшихся на них отпечатков и запахов этой сучки. Может поэтому и поспешил сделать большой глоток из бутылки, чтобы прополоскать хотя бы рот.

— Опять эти твои излюбленные игры, да, Никки? Вся такая несведущая и совершенно ни в курсах. Только-только проснулась и абсолютна ничего не зная, поскакала за мной на кладбище. К Юльке побежала тоже из чисто самаритянского порыва — поддержать и погладить по головке? Или думала, что я в своём нынешнем состоянии просмотрю этот момент и пущу всё по боку?

— Ну, знаешь ли!.. Было сложно удержаться, когда видишь вас обоих на взводе. И раз ты так пристально за нами наблюдаешь, почему тогда не послал Догана за мной и не попёр взашей из комнаты Юльки?

Занимательная паразитка, а, главное, такая живучая. Не прошло и минуты после того, как её тут старательно душили по всем канонам классики жанра, а она уже, как ни в чём ни бывало, приподнимается с земли, отряхивается и даже прихорашивается, пытаясь придать своей внешности изначальный вид фатальной красотки. Разве что в брендовом пальто, а не в нижнем белье. Даже горло своё пощупала лишь поверхностно и то, скорее, проверяла, не сорвал ли я ей в порыве бурной “страсти” какую-нибудь скрытую под одеждой цепочку.

— Наверное, было просто интересно наблюдать за всеми твоими поползновениями и выбранной тактикой. Или до чего ты готова дойти при достижении поставленной цели. Думаю, пока Юльке не угрожает смертельная опасность от твоих рук, ты едва ли способна замутить воду уже больше, чем есть. Но, учти… Если я узнаю, что ты спелась с Уваловым (а я обязательно об этом скоро узнаю), лучше тебе сразу готовить все свои вещи на выход.

— Увалов? Это бывший парень Воробушка? Кажется, она о нём сегодня упоминала…

В этот раз я всё же удержался от соблазна снова схватить её за горло и приложить головой к чему-то более твёрдому. Но вот жёсткой усмешки скрыть не удалось.

— Как мило! Я тебе почти поверил… Не хватило, разве что, самой малости.

Я хотел было сделать ещё один глоток, но в этот раз Щербакова выхватила ловким манёвром из моей руки бутылку и с показательным изяществом прижалась оттопыренными губками к вершине стеклянного горлышка. Ни дать, ни взять, собралась устроить минет сымпровизированному фаллоимитатору.

— Тебе не кажется, что ты попросту заблудился в трёх соснах, а сегодняшний случай — лишь яркое тому подтверждение. — она почти даже не поморщилась, хотя и сделанный ею глоток был отнюдь немаленьким. Причём, бутылку мне она так и не вернула. — Ты же не можешь не понимать, насколько вы с Русиновой разные. И это я ещё не говорю о вашей разнице в возрасте! Она же ведь, по сути, ребёнок! Совершенно безопытный и не смыслящий абсолютно ни в чём! С одной стороны, это, конечно, весьма удобно. Из неё можно слепить кого угодно. Например, идеальную и покладистую игрушку для своих извращённых утех. Научить поверхностным азам Темы, подсадить на лёгкий мазохизм, не говоря уже о возможности, влюбить в себя по уши. Она как раз в том возрасте, когда крышу от любви срывает на раз. Когда влюбляешься во всё подряд — в актёров, в певцов, теперь уже, наверное, и в блогеров. Короче, идеальный материал для лепки и самовыражения. Или… тебе что-то мешает?.. Только не говори, что это совесть. А может она действительно какая-то не такая? Почти нестандартная. Не успела забыть о своём первом мальчике, хочет вернуться в привычную ей среду обитания… забыть о тех кошмарах, что ты с ней вытворял… Ты же знаешь… Если бы ты проделал то же самое со мной, я бы точно выпала в сабспейс. Слушай! А не хочешь проделать этот трюк со мной прямо сейчас? Здесь. На моей могилке. Получилось бы даже символично. Блядь… кажется я уже завелась. Надеюсь, ты прихватил один из своих любимых ножичков?..

Похоже, Щербакову несло уже просто нешуточно. Буквально в неизвестном направлении с неизвестными для нас двоих последствиями. Хотя я, вроде как, был за себя спокоен, испытывая от её словесного поноса не меньшее раздражение, как и от всех её тщедушных попыток развести меня на нужные ей эмоции или действия. Даже от её показательного выступления — погорелой актрисульки перед одним единственным зрителем, мне не терпелось вышвырнуть её с кладбища также сильно, как и из своего дома. Особенно, когда она снова распласталась по земле, раскинув в стороны руки, подобно распятой на кресте жертве.

Грёбаная, бессовестная дрянь, напрочь лишённая хоть каких-то моральных и этических принципов.

— Я одного не могу понять. Ты сейчас пытаешься меня соблазнить или банально нарываешься? Я же могу сейчас тебе этим ножичком прямо по горлышку… поскольку каких-то иных поползновений на все твои провокации я абсолютно не испытываю. Хотя, да. В этом ты вся и есть. Что говорится, ничего нового. Заболтать, совратить, убедить в чём-то… Только ты забыла об одной немаловажной на данный момент вещи. Уже прошло девять, мать твою в жопу, ёбаных лет! ДЕВЯТЬ! Ника! Не девять дней и не девять недель, а ЛЕТ! Я изменился, и буду продолжать меняться и дальше, набираясь нового жизненного опыта и кардинально пересматривая все свои прошлые взгляды на жизнь. Это неизбежный процесс для любого взрослеющего человека, и ты ни хрена не сможешь этому что-то противопоставить. Ты ОПОЗДАЛА! Твой поезд давным-давно ушёл. И даже если мне ничего не выгорит с Юлькой, ты всё равно не получишь подле меня никакого, даже отхожего места. Даже в качестве бесправной сучки возле моей ноги.

— Откуда такая железная уверенность, асланым? Я хотя бы знаю тебя куда лучше твоей новой игрушки. Как и знаю, что у вас ничего не выгорит, что бы ты не пытался предпринять и как бы не старался. Она из другого мира. В её голове — примитивные развлечения безмозглых подростков, да походы на студенческие вечеринки. Ну, может ещё охи-ахи под звёздами и луной с красивым мальчиком-старшекурсником, а то и с несколькими сразу. Это совершенно другой уровень и другой мир, в который тебе давным-давно закрыты все пути. Уверена, ты сейчас бесишься как раз из-за этого. Понимаешь, что тебе нужно её отпустить, поскольку это будет самым правильным решением для всех нас. В особенности для неё.

Ника определённо не собиралась останавливаться. Наверное, точно задалась целью долбить моё терпение до победного, выискивая попутно самые уязвимые во мне точки. Даже снова подскочила с холодной земли и принялась тыкаться мне в лицо, подобно одержимой заклинательнице или заговорщице и, видимо, выискивая в моей отмороженной маске хоть какое-то подтверждение своим далеко не тайным желаниям и догадкам. Не знаю, как я при этом сдержался и не оттолкнул её обратно на её же собственную могилу?

— Что тебе мешает, асланым? Может я как раз после этого и успокоюсь, как и перестану нарезать возле неё круги. Зачем она тебе? Зачем тебе мои двойники, если оригинал прямо перед тобой? Причём готовый на всё, на любые, даже самые извращённые от тебя фантазии. Блядь, да я уже буквально теку, когда думаю об этом. Как ты меня отдерёшь в анал даже без смазки, до разрывов и крови, прямо здесь, сейчас, на этом самом треклятом месте!

— Самые извращённые от меня фантазии?

Кажется, у неё получилось, и ей-таки удалось снова что-то во мне задеть — весьма болезненное и сильно воспалённое. Поскольку я опять не понял, как это вышло. Вернее, как в одно мгновение голову и по глазам прострелило мощным разрядом адреналина, и моё тело среагировало условным рефлексом куда быстрее, чем мой пока ещё здравый, но явно заторможенный рассудок.

Я вновь схватил эту гадину за глотку и вновь навис над её лицом угрожающим ликом беспощадного Дьявола. И в этот раз куда ближе, чем в прошлый, практически касаясь её подбородка и губ своей бородой и по любому обжигая ей кожу своим пьяным дыханием. Я даже почувствовал, как её подо мной затрясло. Но едва ли от бесконтрольного страха перед своей неминуемой смертью.

О, да! Я прекрасно знаю, о чём она сейчас думает и чего именно от меня ждёт!

— Ты больная на всю голову извращенка!.. Самая прожжённая на этой грёбаной планете блядь! Предлагать мне такое… озвучивать свои мерзостные фантазии на могиле МОЕГО БРАТА! БРАТА, УБИТОГО ТВОИМИ РУКАМИ! Ответь мне только на один вопрос, бездушная ты мразь!

Я не просто всё это хрипел ей в глаза, совершенно не заботясь о вылетающих изо рта каплях слюны. Мне уже не терпелось воплотить с этой шлюхой свои совершенно иные, едва контролируемые порывы. А, точнее, ПОПРОСТУ СВЕРНУТЬ ЕЙ ШЕЮ!

— Что именно меня останавливает прикончить тебя прямо здесь и сейчас? И что такого я должен сделать, чтобы до тебя, конченной твари и подколодной гадюки, наконец-то дошло? Я никогда тебя не приму! НИКОГДА! Ни в этой жизни, ни в каких-либо других! Ты для меня умерла! Девять лет назад! Вместе с моим братом! И да!..

Я резко разжал пальцы, одновременно отталкивая от себя Веронику брезгливым жестом и тем самым вынуждая её отлететь на землю, как какой-нибудь давно осточертевшей мне грязной кукле. Она только и сумела, как глухо вскрикнуть, то ли от испуга, то ли от шокирующего неверия в происходящее, а вот сгруппироваться в пространстве не успела. Так и рухнула на собственную могилу, изумлённо вытаращив на меня глаза и… тут же интуитивно вцепившись в подошву моего берца, которой я наступил ей на горло. Правда, особо рыпаться не стала. Послушно или испуганно затихла, видимо, ожидая того, что так долго всё это время от меня и ждала.

— Я не собираюсь отпускать Юлю. Не собирался этого делать ни до твоего эпичного воскрешения, ни уж тем более сейчас. Она живёт в моём доме, рядом со мной, потому что я так захотел. Я ХОЧУ ЕЁ! И ТОЛЬКО ЕЁ! У меня встаёт только на неё! Прими это уже наконец! Или клянусь могилой своего брата… В следующий раз этот ботинок размажет твою глотку по этой земле буквально. Убивать тебя ножом… — я жёстко оскалился и прицокнул языком по сжатым зубам, слегка качнув головой отрицающим жестом. — Слишком много чести для подобной тебе твари. А теперь убирайся! Пока я не поддался данному искушению прямо сейчас.

Щадить и дальше её втоптанную в грязь гордыню я не стал. Убрал с её горла ногу, чтобы тут же отпихнуть от себя в плечо, как в конец доставшую до печенок бешеную псину. И впервые наслаждаясь её ответной реакцией. Тем, как скривилось от негодования её возмущённое личико, и как ей пришлось поспешно вскочить с земли, торопливо отряхивая трясущимися руками перепачканную одежду и шею и едва сдерживая слёзы от столь нежданного для неё облома.

— Зря ты так… ой, зря!

Не может быть! У самой беспринципной и ничего не боящейся твари дрожит и сбивается голос от сдерживаемой ярости? Наверное, у меня разыгрались пьяные галлюцинации.

— Решил переступить через меня в прямом смысле этого слова?! Или думаешь, я буду и дальше терпеть все твои выходки из страха потерять тебя окончательно?

— Думаю, однажды я нащупаю твоё самое слабое место и тогда… прости-прощай уже навсегда. Была бы ты хоть чуточку посообразительней, сидела бы и дальше в своём тайном убежище, не высовываясь и не маяча перед моими глазами.

— А ты не думал, что я могу взбрыкнуть и ответить тебе, как ты того и заслуживаешь?

— Ты мне угрожаешь? — я так и остался сидеть на земле, прислонившись к надгробию брата в показательно расслабленной позе, пока сверлил обиженное личико Щербаковой не по-доброму прищуренными глазами. — Потому что, если ты хотя бы просто попытаешься это сделать… нашей сделке конец. А тебе так и подавно.

— Чем ты меня всегда восхищал, Арслан, так это своей непомерной самоуверенностью и гордыней. Особенно, когда выходил на ринг против более сильных, чем ты, соперников. Кого-то ты отправлял в нокаут, кто-то тебя, но ничто и никто не мог тебя остановить от очередного принятого тобою боя. Ничто, наверное, кроме смерти. Хотя, скорей всего, ты и её никогда не боялся. Видимо, это и есть твоя главная слабость. Ты не боишься только собственной смерти…

— Я сказал… УБИРАЙСЯ ОТСЮДА! СЕЙЧАС ЖЕ!

_________________________

[1] abi — турец. старший брат

[2] Иблис — в исламе: имя джинна, который благодаря своему усердию достиг того, что был приближен Богом и пребывал среди ангелов, но из-за своей гордыни был низвергнут с небес. После своего низвержения Иблис стал врагом людей, сбивая верующих с верного пути.

Иблис имеет много других имён. Его также называют аш-Шайтан (как главу всех злых духов — шайтанов), Адувв Аллах («враг Аллаха») или просто аль-Адувв («враг)». Для защиты от него, мусульмане часто произносят молитву — истиазу: «А’уззу би-л-Ляхи минаш-Шайтани р-раджим» («Прибегаю к Аллаху [за помощью] против Шайтана, побиваемого камнями») или последние суры Корана (например, Аль-Фалак, Ан-Нас). Постоянный эпитет Иблиса — ар-раджим (الرجيم‎ — «побиваемый камнями (грешник или отступник)»), который восходит к 34 аяту суры Аль-Хиджр.