Глава 12

Иногда действительно не знаешь, как правильно поступить в те или иные моменты. Особенно, когда в голову бьют алкогольные пары, но пережитый на кладбище стресс точит твою психику в нежданном для тебя направлении. По-хорошему, мне бы стоило воспользоваться одной из ближайших квартир в столице и там как следует отоспаться или же, на крайний случай, просто отсидеться-отлежаться, как можно подальше от чужих глаз. При других обстоятельствах я, скорей бы всего, так и сделал. Но сегодня, будто с самого утра весь день пошёл наперекосяк.

Увидеть Сэрче вместе с Уваловым, потом разосраться с ней из-за разыгравшейся и совершенно ничем не объяснимой ревности, после чего получить контрольный от встречи с Никой на могиле брата… Да тут у кого угодно не одни только нервы сдадут. Крышу сорвёт на раз, как пёрышко, лёгким дуновением ветерка. И в какой-то момент очнёшься в салоне спортивного мустанга, несущегося по скоростному шоссе на превышенной скорости, едва соображая, на хрена вообще всё это творишь.

Вместо того, чтобы вызвать такси и в относительной целостности добраться хоть куда-нибудь, но только не в семейное имение Камаевых, меня впервые (или же во второй раз за последний месяц) долбануло по мозгам дичайшей дурью необъяснимого срыва. А ведь даже до этого и бутылки виски до половины не вылакал. Хотя по ощущениям — то ли наглотался какой-то безумно забойной дряни, то ли меня банально чем-то опоили. Но ядрёным приходом лупило просто каким-то неимоверным — по онемевшим нервам, по воспалённому сознанию и шаткому рассудку… Штормило, что называется, по полной и на вылет.

В таком состоянии реально лучше отлёживаться где-нибудь подальше от близких тебе людей, чтобы, не дай Аллах, никого из них ненароком не задеть. Да только некому было меня остановить, как и разъяснить, что со мной не так. Поскольку сейчас мною управляли оголённые инстинкты и низменные, животные хотелки. Разбуженный и раздраконенный не на шутку зверь рвал и метал, требуя жертвенной крови. Тянулся на зов и запах желанной жертвы.

Не представляю, как я вообще доехал до имения, ни разу не потеряв управления и ни во что по пути не врезавшись. Казалось, многие фрагменты из происходящих со мной после кладбища событий куда-то бесследно испарились из отупевшей памяти или вырывались оттуда чьей-то “заботливой” рукой.

Не скажу, что я окончательно очнулся уже где-то на подходе к дверям комнаты Воробушка, но всё же частично вроде как “протрезвел”. Разве что не от пробирающих до костного мозга остервенелых желаний. Ими меня продолжало прикладывать и рвать рассудок, наоборот, всё сильнее и жёстче, с каждым приближающимся шагом к любимой добыче. С бьющим по обострённым чувствам осязания обособленными запахами и, да, самым сладким для меня вкусом.

— Ар… Арслан? Ч-что вы тут делаете?

Она проснулась едва ли не сразу же, как только я толкнул дверь и совершенно не крадучись ввалился в комнату, мало что соображая и ещё меньше представляя, что собираюсь вытворить в ближайшее время. Чего не скажешь о моём довольно рыкнувшем звере, учуявшем в воздухе знакомые нотки чужого возбуждающего страха и прекрасно знающего, для чего и зачем он меня сюда привёл.

— Что я делаю в собственно доме, Сэрче? Какой странный вопрос.

Естественно, извиняться за своё непрошенное вторжение я не собирался, что и продемонстрировал, неспешно закрывая за собой дверь и проворачивая защёлку внутреннего замка на дверной ручке.

— Вы… в-вы что, пьяны? — Юльке только и оставалось, что испуганно подскочить с подушек, ещё глубже закапываясь в сугробах пухового одеяла и явно не зная, что делать, что говорить или куда бежать.

— Где-то с час назад был… И с каждой проведённой здесь минутой, трезвею всё больше и больше.

— Вы точно пьяны… или не в себе. П-пожалуйста… Может вам лучше уйти?..

— С какой стати мне уходить, Сэрче? Или не делать того, что мне больше всего хочется сейчас сделать? Сделать с тобой… Я же тебе уже не раз говорил, для чего держу тебя здесь… подле себя…

— А… если у меня болит голова или живот? У меня должны уже начаться… женские дела. Вот! Мне сейчас плохо! И не без вашей помощи, между прочим!

— Я знаю один очень действенный способ, который может снять любое физическое недомогание, включая головную боль. Действует на раз и безотказно.

Я даже прищёлкнул пальцами перед тем, как стащить с себя чёрную косуху и расстегнуть на джинсах ремень. Причём раздеваясь и выговаривая каждую фразу с намеренной неспешностью. И не забывая при этом следить за реакцией оробевшего Воробушка. Как она всё больше и больше теряла смелось, уверенность и… бдительность.

Да, она боялась меня. И боялась вполне обоснованно. Но куда сильнее её пугали собственные порывы с бесконтрольными желаниями, которые она не могла от меня скрыть, как бы не пыталась и не старалась. Я не просто их видел в её широко распахнутых глазках, я это чувствовал — собственной кожей и воспалёнными нервами. И дурел от этого ещё больше, как от сильнейшего в мире афродизиака, накачивающего мой член и горячей кровью, и жгучими судорогами чистейшей похоти за считанные секунды. Правда, в полупьяном состоянии к привычным ощущениям примешивалась лёгкая анестезия из дурманящей эйфории. Когда вроде как уже находишься на вершине зашкаливающего безумия и уже просто упиваешься шторящими тебя ощущениями. Кончаешь эмоционально, но не физически.

— Вы меня пугаете… пожалуйста!

Видимо, она всё это читала по моему лицу, а может тоже ловила часть моего безумия. Оттого и теряла последнюю решимость, наблюдая неотрывно, будто под воздействием мощного гипноза, как я к ней приближаюсь, раздеваясь на ходу и меняясь прямо на глазах.

— Только пугаю? И всё, Сэрче? Больше ничего? Ты ничего ко мне, кроме страха не испытываешь? И ничего не хочешь со мной сделать или, чтобы я что-то сделал с тобой?

На последней фразе я подхватил у изножья кровати край одеяла и просто сдёрнул его в сторону. После чего встал на матрац коленями и окольцевал ласковым захватом ладони горячую лодыжку вконец оторопевшей Юльки. Скользнул по её зажатой фигурке в белой ночнушке слегка раздражённым взглядом и одним выверенным движением руки подтянул её за ногу буквально под себя. Испуганный и уже такой знакомый вскрик сладко резанул по слуху и вздувшейся головке члена. А немощная попытка Воробушка упереться в мою грудь дрожащими ладошками, чтобы хоть как-то меня остановить, отозвалась возбуждающей вспышкой по чувствительной коже с прямой телепортацией в мошонку и уже полностью одеревеневший фаллос.

— Сколько раз я ещё должен это повторить, Сэрче?

Я мог поклясться ещё пару минут назад, что успел протрезветь едва не окончательно. Но сейчас, блядь… В голове так шумело, а глаза и кожу жгло такими убойными накатами бесконтрольной похоти, что иначе, как сильнейшим наркотическим опьянением это и не назовёшь. И чем осязаемей были наши прикосновения, тем глубже, острее и проникновеннее меня крыло собственной одержимостью. Почти такой же, как в нашу самую первую ночь. Но, кажется, сегодня разросшейся до более необъятных пределов.

— Ты здесь, потому что я так возжелал! Возжелал ТЕБЯ! И мне насрать, пугаю ли я тебя или вызываю какие-то иные к себе чувства. Пока ты моя женщина, пока я тебя хочу и трахаю, я буду брать тебя неважно, где, когда и как. Потому что ты МОЯ! Потому что ТАКОВА МОЯ ВОЛЯ! И да! Я сейчас хочу этого, как никогда! ХОЧУ ТЕБЯ! ТОЛЬКО, БЛЯДЬ, ТЕБЯ!

Я сам не заметил, как обхватил её кукольную головку своими жадными ладонями, погрузив в густые пряди волос зудящие пальцы и пока ещё ласково сжав щадящим захватом спутанные локоны у самых корней. Как насильно притянул её ещё ближе, лицом к своему лицу, заглядывая в широко распахнутые глазища, будто в бездну собственного безумия.

Едва ли она сейчас понимала, до какой степени влияла на меня, после всего что уже успела за сегодня натворить — вначале выведя меня из себя, а теперь дожав мою психику тем, что я собирался с ней за это сделать. За то, что она совершенно другая, за то, что сводит меня с ума своим бесхитростным поведением и естественностью, не умеет ни врать, ни намеренно притворятся. За то, что была собой. Тем бойким и беспомощным Воробушком, которого я так грубо и бездумно поймал в свои жадные ручища. И за то, что меня так дико к ней тянуло, буквально до болезненных приступов — физических и душевных.

— Слышишь, Сэрче?! А лучше запомни это. Зазубри намертво, как таблицу умножения. ТЫ МОЯ! И никаких отказов с отговорками я от тебя терпеть не намереваюсь, как и третьих лишних в нашей постели. Хотя, конечно, можешь попытаться рискнуть… Как уже пыталась при нашей первой встрече.

Не думаю, что она и теперь до конца поняла, что я вычитывал ей всё это всерьёз, а не запугивал с пьяни. Только, по правде говоря, я и не стремился убедить её в своих безапелляционных намереньях, чтобы буквально вбить их в её очаровательную головку. Потому что мой зверь хотел этого… Дико жаждал, когда она снова ослушается. Пусть и не сейчас, но когда-нибудь… Скоро. Возможно даже очень скоро. А пока…

Пока меня несло бешеной волной совершенно иного безумия. Жгло тело до самых костей и рвало душу с рассудком сумасшедшей эйфорией, ненасытной жаждой наконец-то взять то, что я считал теперь по праву только своим. Что я и сделал, уже практически не соображая, что творю. Накрыл всхлипнувшие губки Сэрче своим жадным ртом, тут же сминая и раскрывая их беспощадным вторжением бесстыжего языка. Заставляя её отвечать и стонать под натиском своих развратных манипуляций и атакующих ласк. И при этом дурея ещё больше, от каждого её сладостного стона и робкого скольжения бархатного язычка по моим губам и у меня во рту. Как и от её пока ещё несмелых ладошек с дрожащими пальчиками, которыми она в меня вцепилась интуитивным порывом, то ли в попытке отстраниться, то ли удержаться от неизбежного падения.

Естественно, я не позволил ей ни закрыться, ни “убежать” от меня, подминая под себя и подчиняя своим одержимым желаниям. Перехватил её ничуть не сопротивляющуюся руку и перетянул к низу своего живота. И нет, не заставив, а именно без принуждения направив её нежные пальцы к стоящему колом члену. Обхватил ими упругий ствол и только тогда подчиняющим нажимом собственной ладони вынудил её пройтись по всей длине фаллоса — от тяжёлой мошонки до вздутой и воспалённой сильным возбуждением залупы. Несколько раз. Задерживаясь то у самого основания, то у пульсирующей головки и крепче сжимая её пальчиками самые чувствительные и буквально ноющие точки. И всё это в унисон движениям моего языка у неё во рту и по её язычку, пока я в прямом смысле этого слова трахал её оголодавшим поцелуем. Зверея, едва не теряя остатки самоконтроля и желая большего. Намного большего, этого примитивного акта ванильно-подросткового “совокупления”.

Так что следующие мои действия можно было считать за действия на грани нечеловеческой выдержки. Когда тянуло сорваться и не думать о последствиях так же, как я не думал в нашу первую ночь. Хотя, скорее, это походило на новый вид безумия. Вроде бы и сдерживаешь себя, как только можешь, понимаешь, что творишь, и с тем же самым позволяешь пусть и небольшие, но хоть какие-то животные срывы.

Рвёшь хрупкую ткань раздражающей тебя сорочки на теле, до которого жаждешь добраться своим ненасытным ртом или зудящими от ненормального вожделения ладонями. Жадно вбираешь губами то один сжавшийся сосок, то другой, хищно прикусывая налитое полушарие упругой груди зубами и перекатывая языком твёрдые горошины-вершины. И при этом буквально рычишь от удовольствия с предстоящим наслаждением от вкуса, пьянящего запаха и ответных стонов-всхлипов дрожащей подо мной жертвы. И она, блядь… Такая хрупкая, гибкая и беззащитная. Извивается в смертельной клетке моих рук, не понимая, что ей делать — то ли подмахнуть несдержанным порывом, то ли вырваться-сбежать.

Только сбегать уже поздно. Я её уже распял под собой, обнажив и раскрыв в самой развратной позе, не позволяя ни на секунду сделать что-нибудь для меня неугодное. Пока метил её шикарное тело, пальцами, ртом и языком, рисуя по бархатной коже абстрактами узорами грешных ласк. И пока прокладывал по центру дрожащего живота вакуумными поцелуями-засосами, вплоть до припухшего холмика чувствительного лобка.

Я так и не смог сдержаться от ответного рычания, когда Юлька протяжно вскрикнула, и её хриплый стон резанул жгучей судорогой по моему члену и налившейся кровью головке. Как и острый вкус, что обжог мне язык специфическим ароматом её интимных и очень обильных соков. И нежнейший рельеф её перевозбуждённой киски, которую я полностью накрыл своим ртом, вобрав его горячим вакуумом все воспалённые складочки-лепестки и клитор и одновременно выписывая по ним похотливыми дорожками извращённых манипуляций.

Казалось, моё возбуждение сплелось воедино с возбуждением стонущей подо мной Сэрче. Я чувствовал его разрастающийся жар и собственными рецепторами, и каждым пульсирующим нервом в коже, в мышцах и даже в костях. И слегка онемевшими губами и языком, пока вылизывал её пиздёнку и трахал двумя пальцами, не упуская из внимания ни одной её ответной реакции на мои нецеломудренные атаки. Будто уже находился в ней и насаживал на член по самые яйца, не собираясь останавливаться до победного.

Правда, я и так не останавливался. Растирал ей клитор снаружи и упругие стенки влагалища с более уплотнённой точкой G изнутри, то ускоряя, то замедляя темп, силу нажима или меняя направление проникновения. И ещё больше дурея от её участившихся стонов и горячих соков на своих пальцах, которыми она периодически меня орошала, когда несдержанно сжимала мышцы вагины вместе с моими фалангами. Или от её хватких пальчиков в моих волосах на голове. И чем сильнее она заводилась под моим языком, тем труднее становилось сдерживать своего зверя. Поскольку я уже и сам не соображал, кого на самом деле изводил этой невыносимой пыткой — свою любимую жертву или себя. Или не мог отличить в чьей эйфории сейчас тонул и захлёбывался, когда её сексуальное тело выгибалось подо мной, в моих руках, бурно кончая на мой язык с характерными судорогами и криками.

Будто в голову долбануло мощным разрядом ядрёного опьянения, едва не вышибив из тела дух. Кажется, даже кровать с окружающей комнатой реально содрогнулись. Но меня всё равно это не остановило. Хотя по ощущениям я уже находился на грани — на пике нашего запредельного апогея, пока наслаждался оргазмическими конвульсиями Юльки, впитывая чужой экстаз через тактильные и ментальные каналы, словно собственные, и каким-то чудом не кончая при этом сам.

Кончить так скоро? Ещё даже толком и не начав? Вообще-то, это была лишь лёгкая прелюдия. И находись мы сейчас в сессионной, я и до куннилингуса ещё бы не дошёл. Но, увы, в эти минуты меня несло в ином направлении, толкая на едва контролируемые безумства. Когда обострённые чувства с аморальными желаниями смешивались в нечто пугающее, но с таким же сумасшедшим притяжением, каким сейчас преобладала моя безвольная жертва. Вернее, её тело, со скрытыми в ней возможностями нереального наслаждения.

Я не просто рвался её трахнуть. Я хотел сделать с ней нечто невозможное. Пометить собой так, чтобы уже никто не смог к ней прикоснуться, зная, чем ему будет этим впоследствии грозить. И чтобы она сама теперь чётко осознавала и именно чувствовала своей нежной шкуркой, кто её единоличный хозяин. Что никакие Уваловы не будут способны вызвать в ней схожих желаний и ощущений хотя бы отдалённо. Она МОЯ! И только МОЯ! И так стонать, извиваться и молить о “пощаде” она будет только подо мной! Под моим, блядь, членом!

— Хочешь?.. Хочешь ещё и по-настоящему? Чтобы я тебя уже выебал, как следует, заставив кончить на моём хуе не раз и не два?

Её всё ещё осязаемо трясло, а её эрогенные судороги вместе с затихающими всхлипами отдавались таким сладким нытьём с более сильными вспышками в моей коже по всему телу, как и в перевозбуждённой головке фаллоса… Казалось, я и не всплывал из этого наркотического угара с того самого момента, когда она начала кончать. Действовал под наитием то ли врождённых, то ли условных рефлексов, причём животных. Звериных. Покрывая собою полностью избранную мною самку и рыча ей прямо в губы не сколько испытывающими вопросами, а самыми действенными командами-приказами. Заглядывая прессующим взглядом в её широко распахнутые глазища и тем самым дожимая до желаемого эффекта, пока подминал под себя окончательно и скользил членом по её горячей, полностью готовой принять меня киске. Медленно, словно нехотя, раздражая ещё пульсирующий от недавнего оргазма клитор физическим трением и хриплым рычанием своего бескомпромиссного голоса.

— Или мне уйти, как ты меня до этого просила?

— Нет… пожалуйста… Не надо!

— Что нет? Что не надо, Сэрче?

— Не уходите… Я хочу… Хочу, чтобы вы это сделали!

Охренеть, вашу мать! Она не просто немощно поскуливала и пыталась просить меня о том, чего мы хотели оба до сводящей с ума трясучки, но и сама, то ли сознательно, то ли интуитивно начала доводить меня до новых приступов грёбаного безумия. Прижиматься ко мне плотнее, тереться животом и раскрытой киской по моему лобку и члену. И кто кого, спрашивается тут соблазнял и совращал?

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Вы… выебали меня… По-настоящему! Пожалуйста… Пожалуйста, Арслан…

Я и без того держался на честном слове, не понимая, как до сих пор ещё не сорвался. Но… когда Юлька прошептала моё имя, а вовсе не просьбу себя выебать, кажется, в то мгновение меня накрыло окончательно и бесповоротно. Её жалобный всхлип, её зудящий под кожей голосок, подобно лопающимся гранулам убойного наркотика в моей голове и выжигающего на своём пути всё разумное и человеческое… Кто бы мог подумать, что это окажется моим пределом? Гранью, которая перечеркнёт по моему сознанию и сердцу тонкой красной линией неведомой мне “боли”…

— Amına koyum[1]! — у меня едва голос от хрипящего рыка не сорвался. Я чуть было сам каким-то чудом не тронулся и не дошёл окончательно до ручки, практически уже не соображая, что творю. Вернее, действуя на чистых животных инстинктах. С остервенелой жадностью сгребаю руками податливое подо мной тело и одним несдержанным ударом, буквально насаживая на окаменевший член оттраханную моим языком киску, вбиваюсь в Юльку. Врываюсь в её горячее, тугое и одновременно эластичное лоно, растягивая его изнутри своим слишком большим стволом, лишь на начальном этапе испытывая небольшое “сопротивление”. Но уже через два-три толчка с полным погружением до самого упора, начинаю входить в неё, как по маслу, ускоряя темп ударов и дурея от её ответных действий. От того, как она пытается мне подмахивать или интуитивно сжимает влагалище, спуская мне на залупу и буквально её “обсасывая” бархатным вакуумом возбуждённой пиздёнки.

Тут, блядь, точно только и остаётся, что держаться на честном слове и не доводить это сладкое безумие до дичайшей крайности. А ещё каким-то чудом не кончать. Трахать стонущую подо мной девочку, как заведённому, до будоражащих смачных хлопков и ударов яйцами о её ягодицы, чувствуя при этом, как по ним уже течёт, и как Сэрче с каждым последующим жёстким толчком выгибается, содрогается и наседает мне на член — тут уж воистину одними молитвами не спасёшься. Ещё и добавлять сверху не менее возбуждающими ласками. Впиваться в её стонущие губки оголодавшим поцелуем, трахая ей ротик языком почти в такт ударам пениса и не забывая шарить по её блядскому телу жадным ладонями. И как-то с нереальным усилием сдерживаясь, чтобы не разорвать её буквально, ни членом, ни руками.

Неудивительно, что во второй раз она кончила так же бурно, как и в первый и дольно-таки скоро. Впиваясь в меня немощными пальчиками, хаотично скользящими по моей разгорячённой и взмокшей от испарины коже, задыхаясь от криков и сотрясаясь всем телом от затяжных спазмов мощного оргазма. Отчего ненормальным желанием затрахать её до беспамятства крыть меня меньше не стало. Если только не больше.

Поэтому я и не останавливался. Может лишь ненадолго сбавил темп со скоростью и даже сменил однообразность движений при неспешном проникновении, пока сам наслаждался новыми ощущениями. Более медленно растирал и растягивал членом всё ещё кончающую киску, не сводя поплывшего одурманенного взгляда со стонущего личика Сэрче.

Кажется, я готов был трахать её хоть всю ночь напролёт. Потому что действительно этого хотел. До одури, до полного помрачения рассудка, пока на хрен в кровь не сотру залупу, или пока кто-нибудь из нас двоих не потеряет сознания.

Какая жалость, что физиологически это было недостижимым желанием. Хотя, казалось, меня сейчас не могло остановить даже это. Поскольку ничего иного я и не хотел. Только ебать свою девочку, смотреть и чувствовать, как она кончает раз за разом на моём члене и делать это снова и снова. Но, самое главное, когда она уже будет на последнем издыхании, едва соображая, что происходит, ощутимо ослабев и сорвав от криков голос, я наконец-то сделаю это. Загляну в её отсутствующие в этой реальности глаза, оплету смертельной клеткой рук и пальцев её обессиленную голову и волосы, рыча ей в губы и беспощадно вбиваясь в неё самыми жёсткими ударами, изольюсь в неё. Ослепнув, оглохнув и на несколько секунд выпав из внешнего мира. Плавясь и сгорая в эпицентре нашей слитой воедино эйфории, на несколько ничтожных мгновений разрываясь на атомы в яркой вспышке блаженного апогея, то ли умирая, то ли воскрешая вновь и вновь в этом сумасшедшем буйстве первозданного греха.

Похоже, я не просто хрипел сдавленными стонами, но и что-то говорил. Шептал в бреду и на русском, и на турецком. Но то, что произносил имя Юльки — это точно, пока кончал в неё и скользил по её губам своими, мечтая вспороть её членом буквально или достать им до самого сердца Сэрче. Не удивлюсь, если именно так и сходят с ума. Хотя, впервые за столько лет я был не прочь зависнуть в этом блаженном безумии как можно на дольше. И, кажется, я не хотел отсюда уходить, сгребая Воробушка в свои ревнивые объятия, когда перекатывался на бок, зарываясь лицом в её карамельные пряди и вдыхая в полные лёгкие её пьянящий аромат.

Жаль, нельзя было остановить время хоть на сколько-то часов и не возвращаться в ту грёбаную реальность, что поджидала меня за этими дверьми в лице Щербаковой, её “тайных” подельников и всех тех треклятых проблем, которые, как казалось, копились и наслаивались с каждым новым днём всё больше и больше. Неужели, впервые в жизни я заметил, как жил всё это время? И впервые захотел послать всё к чёрту?

Либо я старею, либо… не знаю. Но то, что некоторая часть вины за подобные умозаключения лежала на Юльке — в этом я уже нисколько не сомневался.

______________________________

[1] amına koyum [амына коюм] — турец. вульг. в нашей интерпретации что-то очень близкое к “епть твою мать!”, но более грубо