Глава 96

В салоне авто пахнет кожей и дорогим мужским парфюмом. За окном проносится лента городских огней, а из динамиков тихо льется мелодия.

Мы оба молчим и просто колесим по городу. Видимо, Тимур и правда позвал меня просто покататься. А я чувствую близость его тела, его тепло, и мне на удивление комфортно находиться с ним рядом.

Последние две недели оказались слишком напряженными. В душе настоящий шторм. Но рядом с ним все тревоги будто затихают, превращаясь в другие эмоции. Мне рядом с ним спокойно и безопасно. И я понимаю, что все лишь потому, что он единственный протянул мне руку помощи в трудную минуту. Их разговор с бабушкой тоже подлил масла в огонь.

И если до того момента, как я услышала то, что не предназначалось для моих ушей, я блокировала мысли о его искренности, то после него я снова и снова задумываюсь над тем, насколько бескорыстны мотивы Тимура помогать мне.

– Куда едем? – я наконец нарушаю молчание, смотря прямо на него.

Тимур на мгновение отрывается от дороги, бросая на меня быстрый, оценивающий взгляд. Уголки его губ чуть приподнимаются.

– Куда глаза глядят. Или есть предложения? – его голос звучит спокойно, без привычной едкой насмешки.

Этим все и сказано. Он дает мне контроль. Позволяет мне выбрать направление. Раньше он никогда бы так не поступил, он всегда вел за собой, диктовал правила. А я с радостью шла за ним. Но сейчас все иначе.

– Может, на набережную? – предлагаю я. – Там сейчас должно быть тихо.

– Как скажешь.

Тимур плавно перестраивается в другой ряд, и через несколько минут мы уже катим по гладкому асфальту вдоль темной, отражающей огни города воды. Он припарковывается на пустынной смотровой площадке и глушит двигатель. Тишина в салоне становится невыносимой, нарушаемая лишь нашим дыханием и тихой мелодией, доносящейся из динамиков.

Я жду, что он заговорит первым. Но Тимур просто сидит, положив руки на руль, и смотрит в лобовое стекло на огни на другом берегу. Его профиль в свете луны и дальних фонарей кажется высеченным из камня – четкий, красивый и опасный. Я, как никто, знаю, что стоит за этой красотой.

– Я слышала твой разговор с бабушкой, – не выдерживаю я тишины. Слова срываются с губ сами, не давая мне возможности остановиться.

Тимур медленно поворачивает ко мне голову. Его глаза во мраке кажутся черными, бездонными. Он смотрит так, что у меня внутри что-то вздрагивает.

– Я так и подумал, – произносит он тихо.

От его спокойной реакции у меня перехватывает дыхание.

– Если ты знал, что я все слышала, то… насколько все сказанное можно считать искренним? Или ты говорил все это только для моих ушей?

– Нет. На самом деле для твоих ушей это вовсе не предназначалось. Я разговаривал с твоей бабушкой и впервые произнес вслух многое из того, что уже знал для себя, но никак не мог сложить во фразы. Да и понял я, что ты слушаешь, лишь когда дверь скрипнула. Так что, – усмехается, – не смог бы свернуть разговор. Да и перед Ниной Васильевной показаться трусом – это стрем.

Его прямота обезоруживает. Шесть лет назад он бы ни за что не стал говорить настолько прямо и откровенно. Отшутился бы, съязвил, но ни за что не стал бы так откровенничать со мной.

– Ты сказал… что готов быть рядом. Без ожидания чего-то взамен. Это правда? – голос звучит хрипло.

Тимур отстегивает ремень безопасности и разворачивается ко мне всем корпусом.

– Я понимаю, что одно мое слово для тебя ничего не стоит. И я не прошу тебя верить ему. Просто надеюсь, что у меня будет шанс доказать это на деле.

– Почему? – шепчу я, чувствуя, как сжимается горло. – Почему сейчас? Тимур, прошло шесть лет. И тогда… ты не просто разорвал наши отношения самым скверным образом. Да и вообще сами отношения разве можно считать настоящими, если твоей целью было выиграть спор? Но тебе этого показалось мало… – в животе все сжимается в тугой узел, стоит вспомнить тот проклятый прием.

– Я мудак, – говорит он, сжимая челюсти и тяжело сглатывая. – Со мной… Знаешь? Черт! – проводит рукой по волосам. – Я не верил женщинам, не верил в существование искренности и любви, о которой трубили из каждого утюга. Да и откуда? – горько усмехается. – Родная мать меня бросила, для отца я всегда был не более чем инвестицией, которая рано или поздно начнет приносить свои дивиденды. С женщинами у него тоже всегда были лишь взаимовыгодные отношения. Они пользовали друг друга, выжимая на максимум. Причем отец никому не позволял себя поиметь и предпочитал это делать с другими.

Тимур замолкает на несколько мгновений, бросая взгляд в лобовое стекло, собираясь с мыслями, а я сижу, задержав дыхание, и слушаю то, о чем мы никогда не общались, даже когда жили под одной крышей.

– Знаешь, – снова эта самая усмешка, за которой скрывается его боль, – в старших классах нравилась мне одна девчонка. И она мне нравилась по-настоящему. Не так, конечно, как ты, – смотрит на меня прямо, отчего я краснею, – но тогда мне казалось, что ничего сильнее я в жизни не чувствовал. Я спать не мог, есть не мог, думал о ней. Ухаживал за ней, как казалось, красиво. Рестораны, концерты, закрытые премьеры отца, подарки. И я был счастлив от наших встреч.

Снова в салоне повисает тишина, и я знаю, что этой историей он точно ни с кем не делился.

– А как-то раз после уроков я сидел в кафе и ждал водителя. В тот день она сказала мне, что очень занята. Но тут я услышал из-за перегородки ее голос. Она была с подружкой и рассказывала, как она разводит меня и еще одного лоха на подарки и бабки. И когда ее подружка спросила, не жалко ли ей меня, она ей ответила, что мне самому по кайфу просто быть с ней рядом. А она позволяет это, выбирая, кто может дать больше. И давал больше тот, другой, и она, соответственно, ему давала по-настоящему, – смеется. – Поэтому когда я узнал про тебя и Эдика, то ощутил себя снова тем пацаном, которого невозможно любить, а только разводить, в итоге выбирая другого.

– Тимур… – в горле встает ком, потому что я никогда бы не подумала, что он настолько неуверен в себе и недолюблен. И мне становится больно прежде всего за того ребенка, у которого не было никого рядом, кто мог подарить тепло. Да, моя мать тоже не любила меня. Но бабушка заменила мне ее и компенсировала недостаток материнской любви с лихвой. А у Тимура? Кто был у него?

– Поэтому я оттолкнул тебя, Стефа. Потому что не верил, что между нами все по-настоящему, и думал, что ты такая же, как все они.