Глава 3. Открытые и закрытые мероприятия

Окончание карантина было решено совместить с заявлением для широкой общественности, представители которой откровенно изнывали от любопытства: в сети плодились и множились самые невероятные догадки и слухи по поводу открытого мира, а наиболее инициативные и деятельные персонажи пытались пробиться лично к героям — кто виртуально, а кто и лично.

Щелкали камеры.

В воздухе стоял гул от негромких переговоров. На пресс-конференции присутствовали только представители аккредитованных изданий, но всё равно, прессы набралось столько что терялась даже я, довольно привычная к повышенному вниманию.

Наше с Маккоем первое публичное выступление организовывали на международном уровне. Шутка ли — первое межмировое перемещение. Дело государственной важности!

Окинув взглядом список тех, кто желал присутствовать, я с трудом удержалась от изумленного присвиста. А вот Дорн со Свенсоном не сдержали и тут же принялись названивать каждый своему работодателю, правда, по разным поводам — наш адвокат требовал лишить аккредитации (а лучше сразу ниспровергнуть в бездну) представителя какой-то желтой газетенки, невесть как пробившегося на столь солидное мероприятие, Свенсон требовал заменить его на этом низкопробном цирке, потому что он целитель карантинной службы, а не клоун!

Из этих двух диаметральных мнений я склонялась к Свенсоновскому.

Министерство прислало своего представителя.

Армия прислала своего представителя.

Семейство Феррерс прислало своего представителя.

И все, прошу заметить — по связям с общественностью.

Общественность ждало большое количество связей, не иначе.

Мне хотелось тоже кому-нибудь позвонить и потребовать заменить меня, потому что я тоже не клоун и еще потому, что в первый раз за эти две недели я увидела Маккоя.

Мы обменялись вежливыми приветствиями, и… и всё.

Он не спросил, как я. Я не спросила, где Поганка.

Как чужие.

Это внезапно оказалось больно.

Иногда мне хотелось плюнуть на всё, написать ему, кто он такое есть.

Или противоположного вот тоже еще хотелось — написать и попросить прощения, чтобы выслушал меня.

Или…

Не важно. Я держалась. Я хозяйка своим желаниям, а не они мне.

К тому же, не за что мне особо было просить прощения.

Теперь сомневалась, что вообще стоит разговаривать. Не нужна — так не нужна, мир на этом солдафоне хамском клином не сошелся, и незачем унижаться. Мы не «как чужие», мы и есть чужие!

Это я, дура, без него на стенку лезу, а им-то с Поганкой и без меня поди хорошо.

К сожалению, толком предаться самокопанию мешала пресс-конференция. Она была в самом разгаре. Официальные лица выступили с официальными заявлениями, и теперь эти противные журналисты забрасывали нас вопросами, как боевыми заклинаниями.

Меня так и тянуло ответить им тем же, только без «как», но закон…

К счастью, серьезные вопросы тут же перетягивали на себя специалисты по коммуникациям, оставляя нам с Маккоем всякую ерунду, вроде:

— Мисс Феррерс, Гарольд Тармер, газета «Рейталия сегодня». Вы такая нежная, хрупкая девушка… — подал голос блондинистый гигант с модной бородкой. — Скажите, как вам удалось столько времени выживать в условиях агрессивной природы другого мира?

Закончив говорить, он улыбнулся мне так, что любая нормальная девушка тут же на месте испытала бы оргазм. К сожалению, я девушка ненормальная и уже недели две как ненавижу любую особь мужского пола, подкатывающую ко мне с авансами.

— Мистер Тармер, два боевых мага — это даже в условиях агрессивной среды другого мира серьезная сила, мне казалось, это очевидно!

Миловидная рыжая девица подняла руку:

— «Трауманские вести», Амелия Бергтор. Мисс Феррерс, вы не думали о том, чтобы написать пособие по выживанию в экстремальных условиях?

— И что я могу в ней написать? — я позволила себе легкую улыбку. — «Все проблемы выживания в экстремальных условиях решаются до попадания в эти условия, правильным выбором спутника»?

— А вы, лейтенант Маккой? — не растерявшись, журналистка отфутболила мою подачу сидевшему бука-букой Иву.

— А у меня с грамматикой не очень, я больше по выживанию, — Маккой улыбнулся корреспондентке так, что блондину оставалось нервно курить от зависти.

Предки, что это была за улыбка! Ироничная, теплая, доверительная… Жаркая.

Судя по восторженному взгляду, Амелия Бергтор предубеждения к мужским особям не испытывала и свой оргазм-таки словила.

Она мурлыкнула в микрофон благодарность, и я подавила желание убить рыжую гадину на месте, расфасовать по пакетам и забросить в мир Ай-6-Джет.

— Мисс Феррерс, лейтенант, газета «Голос Шельгары», Улисс Торон, — подал голос очередной корреспондент. — Нашему изданию стало известно, что из другого мира вы привезли с собой питомца. Думаю, нашим читателям было бы интересно увидеть одомашненное иномирное существо. Почему бы вам не продемонстрировать его?

— Потому что это не чучело, а живое существо со своим характером, — буркнул Маккой.

— Нет-нет, лейтенант! — остановила я Ива, готового развить свою мысль, если понадобится. — Если господин Торон желает, то почему бы и нет?

И, пока один расцветал улыбкой, а второй мрачнел на глазах, сладко добавила:

— Только уладим некоторые формальности! Мистер Дорн? — поискала я взглядом семейного адвоката. — Оформите, пожалуйста, официально, что мистер Торон принимает на себя всю полноту юридической и материальной ответственности за демонстрацию огнедышащего птенца в неподготовленном для этого помещении. Как только бумаги будут подписаны, я думаю, мы сможем удовлетворить интерес ваших читателей. Вы согласны со мной, лейтенант?

— Ну, если уж мистер Торон принимает на себя всю полноту ответственности — то как тут можно возражать…

Торон заметно скис и пробормотал что-то похожее на «ну нет, так нет, что уж сразу…», а вот мою улыбку можно было смело использовать как заменитель сахара.

— Мисс Феррес, газета «Факты». Скажите, правда ли, что ваш бывший руководитель, Роберт Экеой, задержан по обвинению в покушении на убийство?

— Без комментариев! — стремительно вмешался в диалог специалист по связям с общественностью от армии, скорее всего, как раз для такого случая и приставленный. — Ведется следствие, по его итогам будет сделано заявления для прессы, а в текущий момент нам нечего сказать по этому поводу!

А я вспомнила, как на четвертый день после первого допроса меня снова пригласили в переговорную. Гийом Кан поздоровался через стекло и отправил мне по зачарованной столешнице очередной документ.

В этот раз им оказалось заключение о проведенной экспертизе подписей на предпрыжковом инструктаже. И пока я вгрызалась в сухие казенные формулировки, детектив пояснил мне человеческим языком:

— В общем и целом, там сказано, что подписи на этом документе соответствуют подписям на предоставленном контрольном образце. У вас сложная подпись из нескольких элементов, такие сложно подделывать — есть множество характерных деталей, на которых можно строить анализ. В заключении много терминологии, но в общем и целом всё сводится к тому, что она сделана вашей рукой.

Я судорожно листала заключение лаборатории, отказываясь верить услышанному и пытаясь отыскать, за что можно зацепиться.

Этого не может быть! Этого просто не может быть, потому что не может быть никогда!

Адвокатом я пренебрегла, сочтя, что всегда успею его пригласить, и теперь остро жалела о собственно опрометчивости.

— Подпись настоящая, — продолжил детектив Кан. — Но есть одно «но». При проведении экспертизы, поверх чернил, которыми была выполнена подпись, были обнаружены частички тонера.

Я оторвала взгляд экспертного заключения, и посмотрела на детектива.

— Какого тонера?

— Обыкновенного. Черной краски, которой заправляют принтеры.

Я невидяще уставилась на результаты экспертизы, вспоминая собственный параф, диагонально пересекающий черту для подписи, заботливо прочерченную в той треклятой инструкции.

— Он мог попасть туда только в том случае, если кто-то распечатал документ поверх уже готовой надписи. Предпрыжковая инструкция, которую следствию предоставили на девятой щитовой станции — подделка. Хотя подпись на ней — ваша.

Я нервно рассмеялась, потерла лицо руками, пытаясь успокоиться и одновременно клянясь себе, что больше без адвоката на встречи с представителями следствия — никогда! И с невольно вырвавшимся истеричным смешком спросила:

— Выходит, меня спасла косая подпись, да? Если бы я расписывалась ровно над чертой — краска бы сверху не попала, и доказать факт подделки было бы невозможно, да? — столь нелепое обстоятельство не укладывалось у меня в голове.

Предки, от какой малости порой зависят жизни и судьбы людей!

— Не совсем, — детектив, сочувственно глядя на меня сверху вниз.

Грузный и крупный, он, наверное, на большинство людей в этой жизни смотрел сверху вниз.

— Видите ли, когда документ пропускают через принтер, на него неизбежно попадают микрочастицы бумажной пыли. Которые тоже были обнаружены поверх вашей подписи. Так что, экспертиза в любом случае неизбежно установила бы факт подделки… другое дело, что до этого момента у нас не было оснований её проводить.

Да. Действительно, задумано грамотно.

Маг-новичок погибает при первом перемещении через портал, имеющий особенности энергетических потоков, прибывшей для разбирательства комиссии предъявляют документ, из которого ясно следует, что жертва была проинформирована о имеющемся дефекте — и готово! Кто усомнится, что это была ошибка новичка?

— Роберт Экеой и Флинн Лисовский взяты под стражу. Старший портальный специалист девятой щитовой станции дал показания, что вместо инструкции дал вам на подпись чистые листы с наведенной иллюзией текста. А распечатать документ так, чтобы текст совпал с подписями — это дело техники.

— А мог бы навести иллюзию поверх настоящей, глядишь, и не попался бы, — пробормотала я.

Всё-таки, реальные, весомые детали совершенного на меня покушения меня как-то… подавляли что ли.

— Не мог. Иллюзии, наведенные поверх другого изображения, сложнее в исполнении и требуют большего количества магии. Вы могли бы почуять неладное — ведь ваш магический потенциал существенно выше, чем у вашего бывшего руководителя. Да и следы они оставляют более явные. Даже через три месяца, они однозначно толковались бы экспертизой. Так что — попался бы.

Я вынырнула из воспоминаний, возвращаясь в конференц-зал, где по-прежнему щелкали камеры и срабатывали фотовспышки.

Роберт Экеой и майор Лисовский давали показания, полностью признав вину в покушении на предумышленное убийство, но так и не смогли четко сформулировать, на кой им это понадобилось.

Детектив Кан был уверен, что проверки, которые сейчас полным ходом шли в части, и были причиной покушения. Чтобы не допустить их, полковник Арвенгейл готов был пустить в расход и меня, и собственного подчиненного…

Слова «Комиссия по Наследию древних родов этим очень заинтересуется» стали моим смертным приговором.

Сначала, наверное, полковник еще колебался и надеялся, что прессинг вынудит меня вернуться в часть и попроситься в пресс-службу. А будучи принятым, такое предложение заткнет мне рот, повязав круговой порукой. Но я уперлась, а потом еще и начала рыть: рыскала в поисках аристократических фамилий по рабочим журналам, расспрашивала сослуживцев… Собирала сведения. И Экеой с Лисовским получили отмашку.

Детектив Кан ходил все мрачнее: без показаний этих двоих доказать причастность полковника к покушению на нас с Маккоем было практически не реально.

Комиссия по наследию древних родов пока не нашла никаких весомых доказательств, что стажировки подрастающего поколения рейталийской аристократии проводились не так, как должно, и, следовательно, по этой статье ответственность ему тоже пока не светила.

Хуже всего в этой ситуации приходилось мне.

Бывшие сослуживцы, которые при мне не могли описать стажера-аристократа, давали на комиссии правильные показания (личные дела они там наизусть заучивали, что ли?). Вызванные бывшие стажеры принимали вид оскорбленной невинности.

Если не найдут материальных, весомых доказательств моих обвинений, к суду я окажусь в положении «слово против слова», где меня банально задавят числом, мусор заметут под ковер, и продолжат порочную практику, разваливая обороноспособность страны, позоря звание аристократа…

Еще, небось, и иски за клевету и оскорбление чести не постыдятся мне выставить.

Сказать, что у меня от таких перспектив сводило зубы — ничего не сказать.

— Издание «Передовой вестник», Линда Браун. Скажите, как Рейталия планирует осваивать новый мир?

Я вынырнула из своих мыслей, убедилась, что вопрос перехватил специалист по коммуникациям от министерства, и тайком вздохнула с облегчением.

Свара вокруг прав на открытие разверзлась не шуточная. Аристократические рода подняли вой, требуя себе сладкий кусок, государство не желало делиться, родители уверенно отстаивали мои (читай, семейные) права…

Как на фоне этого дурдома планировали утрясти вопрос еще и с международной составляющей, я не знала, и представлять побаивалась.

Но живых природных портальщиков на сегодняшний день, по официальным данным, в мире семеро. В мире, не в Рейталии. И здравый смысл подсказывал, что Рейталии таки придется подвинуться: в одиночку любому, самому перспективному магу такой проект не потянуть. А я, к тому же, и близко не теоретик — чистый практик. Второй природный портальный маг, имеющийся у Рейталии, давно выпал из пула практиков: годы, здоровье, силы уже не те… Он способен взять на себя теоретическую часть, он жаждет это сделать! Но прыгать по мирам — уже не по его силам, он сказал это сразу, только примерившись к следу портала, оставшемуся на нашей земле. Да и никто, кроме тех самых семи природных портальщиков, не сможет — пока специалисты не разберут процесс межмирового перехода на винтики, не распишут этот процесс посекундно, а потом, на основе этих исследований, выведут методику, которая сделает возможным подобный прыжок без участия природных уникумов.

Вопросы по поводу разведки открытого мира посыпались со всех сторон, «связной с общественностью» от нашего семейства подхватил эстафету — этот вариант диалога с прессой мне нравился больше всего.

— Мисс Феррерс!

К сожалению, хорошее не длится вечно, и очередной журналист назвал мое имя, показывая, кому адресован вопрос:

— Источнику нашего издания стало известно, что вы подали жалобу на воинскую часть, отвечающую за весь рейталийский сектор системы порталов «Щит». Скажите, это правда, что вы обвинили отпрысков аристократических семейств в пренебрежении долгом и потребовали разбирательства от Комиссии по наследию древних родов?

На миг в конференц-зале повисла такая тишина, что, кажется, не слышно было даже дыхания собравшихся в нем людей. А потом на абордаж бросился пресс-секретарь военных:

— У нас нет комментариев по этому поводу!

Я не идеалистка, но…

— Ну, почему же. У меня есть комментарии, — мой голос звучал спокойно, уверенно.

В противовес заходящемуся в безумии пульсу.

И так же уверенно, хладнокровно звучали мои слова, когда я заговорила вновь:

— Я действительно выдвинула такие обвинения и потребовала проведения проверки. Обнаруженные мною сведения позволяют думать, что в последние несколько лет имело место массовое пренебрежение представителями аристократии военным долгом.

Мои слова — четкие, громкие, раскатились по залу, подчеркнутые прекрасной акустикой.

Поднялся гомон. «Что вы себе позволяете?!» — неистовствовал представитель военных, акулы пера рвались наперебой задать свои вопросы…

Но я еще не всё сказала:

— Ни для кого не секрет, что в последние десятилетия, после установки и окончательной отладки системы «Щит», обязательная армейская стажировка для представителей магической аристократии воспринимается как чистая формальность. Прорывов, выходящих за границы щитовых, не было больше двадцати лет — ни одного на памяти нашего поколения. И поэтому аристократические рода расслабились. Позволили себе относиться к службе своему народу не как к священному долгу — как тяжкой повинности, от которой многие стали стремиться увильнуть любыми способами, законными и не слишком. Почему бы и нет? Ведь в этом давно нет реальной необходимости! — я набрала в грудь больше воздуха, как перед прыжком в невозвратный омут. — Но они забывают, что аристократические права и привилегии дарованы были родам не просто так, а именно за эту службу! Я считаю, что давно назрела необходимость на государственном уровне освободить от бремени долга того, кто им тяготится. Служба своему народу должна стать добровольной. Все, кто не желают ему служить — должны быть лишены аристократических вольностей. В первую очередь, преимущества прав перед остальными слоями населения и налоговых льгот. Данные привилегии должны остаться лишь за теми, кто пройдет действительную военную стажировку. Соответствующую петицию я подам, как только ее подготовлю.

Всё.

Сказано и услышано.

Я буквально ощутила, как сомкнулся над моей головой воображаемый омут. Теперь только вперед и вверх, и уже не останавливаться: остановишься — не выплывешь.

Фотокамеры, не смолкая, щелкали вспышками, журналисты повскакивали с мест и тянулись ко мне микрофонами, силясь перекричать друг друга:

— Мисс Феррерс, согласована ли эта законодательная инициатива с партией, возглавляемой вашим братом?

— Мисс Феррерс, как к этому вашему решению отнесся лорд Феррерс, занимавший некогда кресло министра?

— Мисс Феррерс, собираетесь ли вы на этом построить свою политическую карьеру?

— Мисс Феррерс! Мисс Феррерс! Мисс Феррерс!

К концу конференции я была выжата, выкручена и протерта через чайное ситечко.

Еще недавно чинные и интеллигентные представители прессы рвались любой ценой задать свой вопрос, получить ответ, перекричать конкурента…

Я ослепла и оглохла и очнулась немного, только когда организаторы объявили пресс-конференцию завершенной, и направили журналистов к внешнему выходу, а остальных участников — благоразумно, к служебному. Почти сразу за дверями, каким-то чудом опередив всех, кто имел что-либо мне сказать, Ив Маккой перехватил меня за предплечье стальной хваткой и произнес негромко, но веско:

— Нам надо поговорить.

Вот минуту назад я была выжата, как белье в центрифуге, а после этого моментом почувствовала, как воспрянула духом. Да! Нам надо поговорить!

— По-го-во-ри-и-ить? — задумчиво протянула я. — Надо же, а две предыдущие недели — не надо было!

Гордо выдернув руку, я вскинула голову и пронзила его взглядом.

У Маккоя в глазах полыхнуло явно читаемое желание удавить меня на месте, но добиться разговора.

Я не то, чтобы действительно не желала с ним говорить… Но, он что, правда думает, что я не видела, что они с рыжей этими улыбочками-взглядами практически до всего договорились?!

— Идем.

Он снова перехватил мою руку и дернул за собой. Два шага, третий — в полумрак какой-то кладовки. Дверь захлопнулась и полумрак сменился мраком. Щелчок замка. Заклинание на дверь. Я стояла на свободном пятачке пространства, скрестив руки на груди, и философски размышляла о том, что меня только что похитили, а служба безопасности и в ус не плюнула!

— Мисс Феррерс, все в порядке? — уточнил, реабилитируясь, глухой голос агента безопасности за дверью.

— Отлучилась припудрить носик, — раздраженно огрызнулась я и прошипела на два тона ниже: — Какого черта ты себе позволяешь, Маккой?

Маленький голубой огонек вспыхнул над головой, и я вздрогнула, потому что Ив оказался куда ближе ко мне, чем я ожидала — нас разделяла всего пара сантиметров. Каморка действительно оказалась кладовкой с каким-то оборудованием, узкой и тесной, и широкоплечий Макнянь, казалось, заполнил ее собой всю, как котик — обувную коробку. А я себя чувствовала какой-то слишком маленькой и незначительной.

— Нам нужно поговорить, — повторил Маккой и спустя мгновение паузы добавил, передразнив малейшие интонации голоса безопасника: — Мисс Феррерс!

Видеть его не могу!

Решила я и погасила огонек под потолком.

Каморка погрузилась во мрак. Я попыталась сделала шаг вперед, надеясь, что Ивлин подвинется и выпустит меня, сообразив, что разговоры подобные тому, который назрел у нас с ним, не ведутся в таком месте и в такое время, но увы. Вместо того, чтобы получить свободу, я уперлась в твердое мужское тело.

Нет, погасить свет была плохая идея.

А адреналин и злость — тот еще коктейль.

Видеть его я действительно не могла. Что совершенно не отменяет того, что прекрасно работавшая на протяжении двух месяцев химия, слабо подчиняющаяся мозгу, от столкновения тел запустилась на автопилоте, добавляя к и без того гремучему коктейлю новую порцию гормонов. Прикосновение — простое прикосновение! — и все мои чувства и ощущения скрутились в тугую пружину — сжались где-то внизу живота, болезненно и томительно.

Бездна, идиот! Ты имеешь хоть малейшее представление о том, как я по тебе соскучилась?!

— Уйди с дороги, Маккой, — произнесла я вслух и сама не узнала своего голоса. Низкого, с хрипотцой. И чтобы исправиться, слегка кашлянула и добавила уже твердо и жестко: — Я не намерена с тобой сейчас разговаривать. Меня ждут.

— Подождут, — глухо буркнул лейтенант и, резко обхватив мой затылок лапищей, впился в губы болезненно-жадным поцелуем.

Я прогнулась, вцепилась в лацканы его пиджака, колеблясь между желанием вдавить его в себя еще теснее и оттолкнуть, а когда Ив чуть сбавил напор — куснула его за губу. Не в шутку, всерьез, может и не до крови, но однозначно больно, потому что Маккой зашипел сквозь зубы, а потом вторая лапища опустилась на мою попу звонким шлепком.

И понеслось…

Мы обдирали друг с друга одежду так, будто где-то рядом тикает обратным отсчетом атомная бомба, готовая разнести весь мир на кусочки.

Поцелуи. Беспорядочные. Жадные. Царапки и укусы, оставляющие следы-метки.

Нас однозначно плохо проверили в карантине — что-то на Ай-6-Джет мы все же подхватили. Бешенство, не иначе!

Прерывистое хриплое дыхание. Руки, губы. Везде, всюду.

Жарко. Горячо. Невыносимо.

В полной темноте все чувства острее. И Ив угадывает мои желания, даже не видя моего лица. Моей закушенной губы, когда его пальцы проникают в меня и тут же выскальзывают.

Я не издаю ни звука, но он все равно знает.

И подхватывает меня под бедра. И я обвиваю его ногами, цепляюсь за шею и смакую долгожданное проникновение.

Туго. Сладко. Невозможно сладко.

Ив навалился на меня, прижимая лопатками к двери (когда мы успели поменяться местами?), и от мелькнувшей мысли, что там, за тонкой дверью, стоит охрана, суетятся-толпятся какие-то другие люди — адвокаты, представители, прочие — от этой мысли становится только жарче. Адреналин бьет по нервам, движения каменного члена внутри — по неведомой доселе точке, усиливая удовольствие в разы.

И я по-прежнему не издаю ни звука — я ослепла, оглохла, онемела. Лишилась чувств. Меня нет, есть только безумное наслаждение и мужчина во мне. Мой мужчина.

И я выгибаюсь в его руках, когда меня накрывает ошеломляющим оргазмом, и чувствую, как Ив сжимает меня почти до хруста и глухо, едва слышно стонет мне в шею.

Опустошение.

Слабость.

Кайф.

Вот и поговорили…

Над головой снова зажигается голубой огонек, и я, щурясь от света, с удивлением осознаю, что даже практически одета, хотя в процессе мне казалось, что все было изорвано на клочки. Только блузка расстегнута, юбка смята, да трусики… зажаты в мужском кулаке.

Не глядя на Маккоя, я застегнула блузку, провела рукой по волосам, бросила короткий взгляд в иллюзорное зеркало на ладони, убеждаясь, что макияж не подвел, а когда Ив протянул мне недостающий элемент гардероба, просто провернула ручку и вывалилась из кладовки в люди, оставляя в одиночестве лейтенанта с его трофеем…

— Мисс Феррерс, пора загружаться, журналисты уже вовсю штурмуют здание, — перехватил меня безопасник.

Голос его был невозмутим и беспристрастен. То ли ничего не слышал (кто-то из нас озаботился звуковыми чарами?), то ли ему было плевать.

— Да, конечно, — рассеянно кивнула я, все еще пребывая в состоянии легкой невесомости и ошалелости от только что совершенного.

Меня заранее предупредили, что перемещения непосредственно в мою квартиру сейчас недоступны: сразу после моего исчезновения без вести (мама с папой так и не позволили признать меня погибшей) ее законсервировали, а перемещаться на общественную территорию без веских причин в черте населенных пунктов не то чтобы запрещено, скорее, неприлично. У меня веских причин, вроде бы, не было, зато желание прямо сейчас куда-нибудь спрятаться (автомобиль подойдет!) было.

И я позволила охране увлечь себя в нужном направлении.

Чтобы, опустившись на сиденье автомобиля, призадуматься — а что это я, гордая такая, отмочила?

Сначала я возрадовалась, что мы объяснимся. Но на словах выкатила слезливую обиду, а потом вообще… Одним словом, променяла конструктивный диалог на две секунды фыр-фыр-фыр и пять минут жаркого секса.

С одной стороны, я девушка, и порой мне необходим фыр-фыр-фыр. Как и секс.

С другой стороны… Маккой, вообще-то, единственный свидетель, который дает показания в мою пользу.

И, рассуждая логически, фыр-фыр-фыр (и секс!) мог бы подождать, пока мы обсудим всё, между нами накопившееся…

Хотя если бы мы дошли до диалога, до секса уже могли бы и не дойти. Потому что там уже начался бы не мой фыр-фыр-фыр, а Маккоевский…

Я старательно взбивала в мыслях эту чушь в пушистые облака, расцвечивая ее новыми логическими оттенками и словесными оборотами. В душе было пусто и горько.

У меня сегодня день спонтанности.

Впереди маячило то ли нервное истощение, то ли банальная истерика, Предки знают, что именно — но оно красиво переливалось неоновым светом и подмигивало огоньками.

А, стоп. Это же просто городская реклама. Мы стоим на перекрестке, и она светит в окно. (3303c)

Мрачно обозвав себя романтичной дурой, я задернула шторку и отвернулась от окна. Любоваться столицей пропало всякое желание.

Хочу обратно, на Ай-6-Джет.

Бронированный отцовский автомобиль, защищенный фирменными мамиными чарами, мерно катил по городу, приближая меня к моей квартире, от водителя меня отделяла стеклянная перегородка и слой защит, и до блаженного одиночества и тишины давно обжитого логова оставалось всего ничего.