Глава 7. Стресс и методы борьбы с ним

Мы в другом мире.

Вдвоем, без должного снаряжения, без припасов, без подготовки, без связи.

Без возможности вернуться назад.

Построение межмировых порталов — невозможно. То, что с нами произошло — это нелепая фатальная случайность. Мы выжили только потому, что во мне так удачно совместилась родовая мощь Феррерсов и дар природного портального мага. Любого другого — будь то аристократ или обычный портальный маг, размазало бы междумирьем, как букашку…

— Ты как, Феррерс? — тяжелая ладонь, тронула меня за плечо, и я вздрогнула, дернулась, вскинув на лейтенанта глаза.

— Мы в другом мире, — отчеканила я вслух, глядя на него.

— Я заметил, — спокойной отозвался мой телохранитель.

— И мы не можем вернуться.

— Зато живы, — флегматично парировал он.

— А где претензии? Где обвинения, что все это из-за сопли, полезшей в работу для настоящих специалистов?

— Феррерс, я был там рядом с тобой, и прекрасно видел, что все было сделано по правилам, — буднично и невозмутимо отозвался Маккой.

Это было… обидно. Я готовилась защищаться, доказывать, что не виновата — а с меня разом взяли и сняли все обвинения.

Лишив возможности выговориться.

Самооправдаться.

Мерзкий Маккой!

Отвратительный!

— Почему ты такой спокойный?

— На меня уже подействовало, — он кивнул на аптечку, и мне почему-то захотелось расхохотаться, будто это была шутка века.

Я с трудом удержала рвущееся наружу истеричное подхихикивание и, набрав в грудь воздуха, медленно его выдохнула, а потом, собрав силенки — поднялась на ноги.

Слегка штормило и поддержавшие меня руки были очень кстати, но, в общем и целом, стимуляторы сделали свое дело — быстро привели вышедшего из строя мага если не в боевую готовность, то в относительную подвижность.

Маккой выглядел куда меньшим трупом чем я, хотя теоретически принятый удар и последовавший за ним перенос должен был и его размазать по земле и превратить в желе, не способное пошевелить ни рукой, ни ногой. Ведь у обычных, неродовых магов и способности к восстановлению совсем другие. Я начала догадываться, зачем магам щитовой подобная физическая форма. Магия магией, но в здоровом теле — здоровый дух.

Кое-как, шатаясь, я сделала несколько шагов до ручья, который на деле больше походил даже на маленькую речку, опустилась-упала перед ним на колени, зачерпнула пригоршню ледяной воды и плеснула себе в лицо. Мотнула головой, потерла влажной и холодной ладонью шею, пытаясь дополнительно себя взбодрить.

Мысли разбегались.

Что? Куда? Как?..

Что делать? Куда бежать? Как это пережить?

…был еще вопрос «почему?», но он как-то мерк прямо сейчас. Я знала, что потом, когда какой-то план действий будет установлен, мой мозг к нему вернется, и будет раз за разом прокручивать случившееся, пытаясь понять. Но не сейчас.

Рядом со мной на корточки присел Маккой.

— Все хорошо?

— Издеваешься?

— Хотя бы физически? — невозмутимо уточнил вопрос лейтенант. — От симуляторов бывают побочки.

— Все со мной нормально, — я вскинула голову и посмотрела Маккою прямо в глаза. В голосе против воли прорезалось раздражение, и Макнянь дернул ртом, сдержав понимающую ухмылку.

Он знал, что я злюсь не на него.

— Ну-ка! — широкая ладонь почти коснулась моих губ. — Старайся не жевать, а рассасывать.

Наверное, обстоятельства меня-таки доконали, но подношение я приняла без вопросов и попыток разглядеть — что там, в ладони.

Ожидала, что это будет очередная порция умной химии, предназначенная для превращения полумертвых магов в полуживых, и ошиблась.

Мармеладка.

Жевательная.

Апельсиновая.

Я подняла на Маккоя обалделый взгляд.

Откуда?..

— После стимуляторов хорошо бы поесть нормально, но у нас пока нечего. Сейчас придешь в себя достаточно, чтобы без присмотра остаться — постараюсь что-нибудь добыть. А пока — чем богаты!

Я молча рассасывала угощение. И чувствовала себя почти счастливой.

Некоторое время мы молчали.

Я думала о том, что если ты попал в полную задницу, но у твоего спутника есть мармеладка — то не такая уж это и задница.

О чем думал Маккой — не знаю. Но чувствовала на себе его изучающий взгляд.

— Как ты это сделала?

Я дернула плечом. Как-как. Женская интуиция, блин!

— Как учили. В случае, если в построении портала что-то идет не так, как должно, надо выбирать для прыжка точку наименьшего сопротивления магического поля, ни в коем случае не придерживаться выбранной изначально траектории, не пытаться переборот поток. Возможно… да, наверное так, — бестолковые мысли, которым было задано направление, прекратили метаться и начали таки как-то выстраиваться в голове, и я продолжила увереннее: — да, скорее всего, дело было в том, что из-за перегрузки и из-за того что связь с другим порталом уже была установлена, наше поле, поле — нашего мира — было слишком плотным. Настолько плотным, что проще было прыгнуть вне его. Если бы мы остались, нас бы размазало на месте. А если бы прыгнул, например, ты, то мы бы не допрыгнули. Просто повезло. Спасибо генетике. В который раз…

Мы снова замолкли, уставившись на воду. Вернее, я уставилась на воду, а лейтенант продолжал смотреть на меня. Хотя скорее как-то на меня-сквозь меня. Тоже переваривал, наверное. А я ощутила вдруг какое-то совершенно не свойственное мне, острое желание привалиться к нему плечом. А то и вообще под бок. И закрыть глаза…

— Можешь идти, — вместо этого произнесла я, вскинув на лейтенанта глаза. — Я в норме. Никто меня не сожрет, а вот мне кого-нибудь сожрать очень хотелось бы…

Маккой хмыкнул и поднялся.

— Я постараюсь побыстрее, но заодно чуток осмотрюсь. Если что…

Я кивнула, и мужчина еще раз окинув меня придирчивым взглядом, отправился добывать мамонта, оставив меня на берегу в одиночестве.

Я обвела взглядом фантасмагорическую картину вокруг: вернувшаяся пернатая жаба на ветке, трава как щупальца и растительность с налетом чуждости.

«Просто повезло».

Так себе, честно говоря, везение.

Ладно, не время привередничать — будем работать с тем, что имеем.

Выбрав место, где можно сесть с относительным удобством, я устроилась понадежней.

Ну-с, приступим.

Я окинула мысленным взглядом свой резерв. Заполнен примерно на треть. В принципе, удовлетворительно, учитывая, что сов сем недавно я залезла в неприкосновенный запас — собственную ауру. Любой здравомыслящий организм с действующим инстинктом самосохранения таких вещей не любит и дает это понять хозяину в простой и доступной форме.

Мой, видимо, на первый раз решил простить.

Ну, и волшебная инъекция помогла, наверное.

Не важно, в общем. Главное — колдовать уже можно.

Глубоко вздохнув (мармеладка рассосалась, и даже послевкусие кончилось, и жизнь снова казалась удручающе проблемной штукой), я бросила Зов.

Из десятка вчерашних зондов вернулось меньше половины — четыре штуки, а остальные пропали без вести. Ну что ж, очень хороший результат. Я спрятала два из них в потайные кармашки, и застегнула молнии — чтобы не потерять. Два отдам Маккою — пусть у него будут.

Мало ли, вдруг мы сумеем спастись. Или один из нас. Или не сумеем, но через сколько-то лет на наши кости набредет спасательная экспедиция из нашего мира. Вот тогда-то эти невыразительные финтифлюшки, похожие на обкатанные волнами камешки-голыши с ноготь размером, станут важнейшим свидетельством нынешних событий. В них теперь содержится вся информация о произошедшем, полный магический отчет, объективный и беспристрастный — вмешаться и подделать данные с этих зондов невозможно, даже вскрыть их самостоятельно мы с Маккоем не в состоянии.

Была еще мысль привязать один из них к родовому артефакту в моем теле, который, чисто теоретически, в случае моей гибели должен вернуться домой, в родовое поместье Феррерс, но это пока что не представлялось возможным.

Во-первых, вчера бедный честный трудяга-артефакт пытался выдернуть меня из переделки, но с жерновами мирового портала не совладал, разрядился и теперь был не в форме.

Во-вторых — не в форме была я.

Потом, может, и попробую.

Хорошо было бы.

Я умру — а у семьи будет информация, о том, где я побывала и что вообще произошло!

С этой жизнеутверждающей мыслью я потянулась к вееру тех заклинаний, активация которых отправила меня в обморок.

Ну-с, с чем к нам нынче невод вернулся?

— Мир необитаем, — осчастливила я Макняня, когда он вернулся с охоты с добычей.

Тварь размером с крупного зайца была, слава Предкам и Магии, уже выпотрошена и освежевана. И было приятно, что о моей нежной и ранимой аристократической психике боевик позаботился.

— По крайней мере, мои поисковые заклинания признаков разумной жизни не обнаружили.

Пока Маккоя не было, я успела развести костер (спасибо магии!), надергать пахучих трав вдоль ручья из числа тех, про которые заклинание-анализатор сказало «не токсично!», вывернуть из ручья-речки два гладких плоских камня, продезинфицировать их (спасибо магии!), один посушить и пристроить в качестве стола, а второй уместить в костер — раскаляться.

Над костром, на трех рогатках, подвесила кокон из силовых нитей, в котором грелась вода.

Вскипятить ее можно было бы и заклинанием, но мне нужно было чем-то себя занять.

Маккой, окинув взглядом плоды трудов моих, уважительно присвистнул.

Информация про необитаемость мира впечатлила его гораздо меньше.

— Приготовишь? — он сунул мне освежеванную тушку и свой нож. — А я лапника на лежанки нарежу… Так что там у тебя с признаками разумной жизни?

— Отсутствуют, — покорно повторила я, кромсая добычу Макняня на куски и выкладывая на раскаленный камень. — Магическая активность, кстати, тоже не наблюдается. Может быть, место здесь неудачное и нужно попробовать еще — но пока «Пилигрим» ничего, что можно принять за осмысленную деятельность не обнаружил. Это были плохие новости. Хорошие: местные вирусы и бактерии, кажется, частенько с пробоями бывали на Земле. Потому что медицинский анализатор истерики с паникой не устраивает, а лишь сдержанно предупреждает, что аборигенная микрожизнь имеет на нас виды и аппетиты…

Макнянь хмыкал, слушая мой отчет, и таскал ветки с ближайших кустов в пышные лежанки, я сосредоточенно прикрывала разложенное на камне мясо от огня простейшим щитом, мясо одуряюще пахло.

Все были при деле.

— Сигнальное заклинание висит прямо над нами. Его должно быть видно с расстояния километров в сто-сто пятьдесят, и до восьмисот — при целенаправленном поиске. Одной сигналки хватает примерно на сутки, потом нужно будет обновить. Дальше… — я бубнила и бубнила, отчитываясь, что сообщили мне поисковики об окружающей местности, преобладающем рельефе и особенностях магического поля, а он поощрительно хмыкал, одобрительно кивал, и вообще, всем видом показывал, какая я умница.

Я не сомневалась, что всё это он уже выяснил и сам, но два источника информации — всегда лучше, чем один.

А вдруг, есть разночтения?

Вдруг, есть надежда?..

— Сегодня ночуем здесь, — объявил Маккой после ужина. — А завтра двинемся в сторону ближайшей возвышенности, попробуем повторить поиск. У моих заклинаний радиус гораздо скромнее, так что колдовать будешь ты — поэтому, на сегодня не перенапрягаться. Вопросы есть?

— Никак нет, — невесело пошутила я.

— Вот и отлично! У тебя, Феррерс, это редкость! — бодро отозвался он. — Погуляй полчаса по поляне, дай стимуляторам нагрузку — и можешь укладываться спать.

Ив

Сидя у костра в мнимой расслабленности, я наблюдал за Амандой, послушно прохаживающейся туда и обратно, разглядывающей флору и случайную, к счастью, пока что неагрессивную, а скорее любопытствующую фауну.

Откровенно говоря, мне стоило больших усилий не демонстрировать то, что я сейчас испытывал на самом деле — глубокое офигевание.

И офигевание это касалось даже не только и не столько нашего попадания в другой мир (этот факт мозг почему-то решительно отказывался признавать критическим), сколько того, что это попадание организовала вот эта вот пигалица, которая умудрилась в вышедшей из-под контроля ситуации сама не сдохнуть, меня вытащить, да еще и как, и куда!

Почему ситуация вышла из-под контроля я не совсем понимал.

За все те разы, что я ходил порталами Щита ничего подобного не было. Правда, стажеров до сих пор мне сопровождать не приходилось. Но ведь дело-то было не в том, что Мэнди — стажер. Я знал, что она все делала по инструкции.

А в чем было дело? Загадка…

Феррерс дошла до ручья, потопталась на месте, а потом скинула сапоги, закатала штаны и вошла в воду. Ручей был мелкий, но широкий и прямой, как стрела, я шел вдоль него, когда искал нам пропитание.

— Там озеро! — вдруг крикнула Аманда, повернувшись ко мне.

— Я знаю, — кивнул я. До озера я тоже дошел и даже была мысль переместить нашу стоянку туда, место показалось более удобным, но потом я решил, что это может и подождать. Хватит с нас на сегодня «перемещений».

Аристократка вышла из воды и торопливо обулась обратно, потом подошла ко мне.

— Идем.

— Куда?

— На озеро! — сверкнув на меня глазами, она даже притопнула от нетерпения, а потом и вовсе ухватила меня за рукав и потянула на себя. — Идем-идем! Ты сам сказал!

— Что я сказал? — коварный замысел от меня пока что ускользал.

— Что надо дать стимуляторам нагрузку! — она закатила глаза в ответ на мой непонимающий взгляд и пояснила: — Мы идем купаться!

— Феррерс, ты с ума сошла? — ласково поинтересовался я. — На почве нервных потрясений, конечно, и не такое бывает, но…

— Пойдем, Ив, — перебила она меня, и как-то собственное имя удивительно гармонично прозвучало в ее исполнении, несмотря на то что произнесено было впервые и без моего на то разрешения. — Я с ума сойду, если сейчас на месте сидеть буду. Все равно не усну, пока не выдохнусь, да и светло еще, а ты меня так накачал, что…

— Стандартная доза, — буркнул я, поднимаясь.

— Это для вас, дуболомов, стандартная, — хмыкнула Аманда, смерив меня насмешливо-оценивающим взглядом с головы до ног.

Я выдал ответное сканирование и вынужден был признать, что, пожалуй, в адрес отдельно взятых хрупких блондинок дозировки можно было бы и пересмотреть.

— Да и водичка нервы успокаивает, — пропела эта самая блондинка, уверенно направляясь в лес и не оставляя мне выбора, кроме как последовать за ней.

— Там еще транквилизаторы остались, — буркнул я, в несколько шагов обгоняя мисс Шило-в-заднице. В конце концов, я по этой дороге уже ходил. И вообще. Забыла, что я ей говорил?

Она не возражала. Привычно устроилась за моей спиной и даже оставила за мной последнее слово.

Я шел по чуждому лесу и чувствовал себя слегка идиотом.

Первые часы в новом — чужом! — мире. Я — боевой маг, офицер со стажем, ко всему привычный, всем закаленный. Она — пусть и молоденькая еще, но тоже не дура, недостаток опыта честно компенсируется обширной теоретической подготовкой и упертым характером.

Что мы делаем, едва придя в себя?

Правильно, идем купаться!

А с другой стороны, когда я пытался зайти с другой стороны, и подумать, что НАДО делать, мозг буксовал и отказывался выдавать что-либо внятное. Отдохнуть надо. Прийти в себя. Набраться сил. Выжить, пока приходишь в себя и набираешься сил. Но в этом плане пока что все, тьфу-тьфу, было спокойно. Еще на охоте я развесил мелких маячков по всему пути туда и обратно, и ничего крупнее упитанного зайца их пока что не задевало. А зайцы нам вполне пригодятся. Даже если они слегка чешуйчатые и с легким сладковатым привкусом после жарки.

Да и…

В конце концов, девчонка спасла наши жизни. Что мне ей, купания жалко?..

Пляжа озеро не предусматривало. Зато предусматривало достаточно крутой бережок, с которого прекрасно можно было нырять. Заклинание эхолокации дало понять, что глубина здесь достигает максимум четырех метров, крупных преград (и хищников) не имеется. Я все равно не испытывал энтузиазма от ныряния в воды незнакомого мира (всякая мелочь тоже может доставить проблем, не говоря уже о прочих сюрпризах), но Мэнди, кажется, этого действительно хотелось.

Она тоже проверила воду вдумчиво и тщательно, использовав даже кое-что что мне было незнакомо (уточнить потом!). И с улыбкой повернулась ко мне:

— Чур, я первая!

А потом принялась раздеваться.

Я как-то машинально проследил за тем, как летит на землю форменная куртка, рубашка, водолазка под ней и сообразил отвернуться, только когда понял, что пялюсь на контур груди с острой вершинкой съежившегося соска, прикрытый лишь тонкой трикотажной тканью лифчика, а Мэнди тем временем взялась за ремень на штанах.

Я возвел глаза к небу, и подумал, что совести у этой девицы нет.

«Зато есть грудь…» — задумчиво хмыкнул внутренний голос. «Вполне компенсирующая отсутствие совести».

Зудело вернуть глаза обратно и посмотреть, что есть еще. Потому что, во-первых, охраняемый объект вообще-то нужно держать в поле зрения, во-вторых, не было похоже, что Аманду как-то мой взгляд смущал. В-третьих — тупо хотелось.

Борьба приличий со здравым смыслом и здоровым мужским любопытством была недолгой. Но когда я снова посмотрел на Мэнди, та уже вытянулась в струнку у самой кромки берега. Слегка присев, она оттолкнулась от земли и спустя секунду полета, рыбкой, почти без брызг, ушла под воду.

Здоровому мужскому любопытству пришлось довольствоваться только мелькнувшим видом длинных стройных ног.

Она хорошо плавала. Уверенно, ныряла, снова показывалась над водой. И я, хоть и не ослабил бдительности, но все равно почувствовал себя спокойнее. Мир пока что был к пришельцам благосклонен и не торопился показывать, кто здесь настоящий хозяин. И хотя бы за это высшим силам, какие там существуют, моя благодарность.

Феррерс плескалась долго, сложно сказать — сколько именно, но долго. С упоением. Видно было, что процессу она отдается с головой и удовольствием. Но я все равно был рад, когда она взяла курс на берег.

Ее роста не хватало чтобы как следует подтянуться и запрыгнуть на берег, и Мэнди протянула мне руку:

— Помоги?

Я обхватил холодную мокрую ладонь и потянул на себя.

— Водичка — класс! — тяжело дыша объявила Аманда, широко улыбаясь, как самый счастливый в мире человек.

Светлые волосы потемнели, выбившись из пучка, облепили тонкими прядками-щупальцами шею. Кожа покрылась пупырышками, съежившиеся соски вызывающе темнели сквозь ставшую полупрозрачной от воды ткань. И капли воды скользили по изгибам и впадинкам…

В паху заныло. И что меня удержало от того, чтобы сгрести ее в охапку как тогда, в коридоре, и на этот раз не остановиться на одном поцелуе — я не мог сказать. Это была даже не сила воли.

А просто… залюбовался, что ли?

Она была очень естественна в своей красоте. Не смущалась, но и не манерничала. На нее приятно было смотреть.

Феррерс сначала взвизгнула, а потом рассмеялась, когда на нее обрушился поток горячего воздуха, и я не сдержал усмешки, наблюдая за тем, как она расфырчавшись, развеивает мое заклинание и ощупывает распушившиеся волосы.

— Фен из тебя так себе, Маккой! — отчаявшись, она вытащила шпильки, стянула резинку и тряхнула еще влажной гривой.

— Одевайся и возвращаемся в лагерь, — я перевел взгляд на солнце — почти что как наше солнце, разве что чуть покрупнее — касающееся верхушек деревьев. — Скоро начнет темнеть, надо поставить «Кокон».

— А ты? — она послушно нырнула в ворот водолазки, и я все же испытал немалое облегчение, когда покрытое золотистым загаром тело скрылось под невзрачной серой тканью. — Не бойся, я тебя посторожу! Меня в боевики звали!

— Воздержусь, — хмыкнул я и добавил почему-то: — Может, завтра.

Аманда улыбнулась и принялась натягивать штаны.

Мэнди

Совсем стемнело. Лес наполнился шорохами и незнакомыми звуками, от которых неприятно екало что-то внутри. Двойной «Кокон» — отличная стационарная защита от непрошенных гостей, но эффективность его была оценена только на Земле, а не в условиях иного мира. Древний, первобытный страх перед темнотой и опасностями, которые она несет, сейчас поднимал голову.

Перед темнотой и перед туманным будущим.

И я сидела, смотрела на огонь и думала, что вот еще минутка, и я лягу. Нужны силы. Завтра будет новый день. Еще минутка, и…

Я вздохнула и выпустила из пальцев собственную прядь волос, которую неосознанно крутила возле лица. Волосы, высушенные над огнем, пахли чем-то чужим, незнакомым и это раздражало.

Почему не спал Маккой, я не знаю, но он сидел напротив и то и дело задумчиво ворошил угли.

— Ты неплохо держишься и знаешь, что делаешь, — вдруг сказал он.

— Для аристократки? — хмыкнула я.

— Для гражданского. Откуда опыт?

Я поерзала, пытаясь удобнее устроиться на жесткой земле. Вздохнула, а потом вместо того, чтобы откреститься каким-нибудь простым и понятным объяснением…

— Подростком я влюбилась в дядю жены моего брата. Запутанное родство, не буду сильно объяснять. Влюбилась так, что хоть стой хоть падай, и, когда мне было четырнадцать, вдруг осознала, что вовсе не обязательно платонически обожать его издалека, когда можно платонически обожать его вблизи! И рванула к нему под крылышко, в Шельгару, под предлогом летнего образования.

Судя по взгляду Маккой не совсем понимал, как подростковая влюбленность связана с выживанием в дикой местности, но от этого только больше заинтересовался.

— К счастью, дядя Кирстен на своем веку таких дурочек повидал немало, потому что в своей семье занимался как раз обучением и воспитанием многочисленных племянниц, племянников и прочих родственников различной дальности, и способы вышибания дури из несовершеннолетней головы у него были отработаны в совершенстве. В моем случае он использовал самый простой — чем сильнее влюбленность — тем сильнее физическая нагрузка. Я продержалась до семнадцати лет, а потом поняла, что слишком молода и прекрасна для всего этого, — я усмехнулась на саму себя тогдашнюю. — Но вот до семнадцати в каких только дебрях ни побывала…

Я еще помолчала немного, а потом добавила.

— Такое знаешь сейчас, немного ощущение дежа вю. Даже озеро и купание — это оттуда. Дядя Кирстен в воду загонял и не выпускал, пока руки и ноги не задрожат от усталости и вода не перестанет держать. Зато потом так спалось хорошо. И никаких глупых влюбленных мечтаний…

— Суровый дядюшка, — отметил Маккой, прищурившись. — А что твои родители по этому поводу делали?

— Ставки, — невозмутимо отозвалась я, и лейтенант поперхнулся смешком. — Папа продул. Он искренне верил, что его девочка-кнопочка-нежный-цветочек-Мэнди уже спустя одно лето и смотреть не захочет в сторону Шельгары. Потом еще долго мне припоминал, что ему из-за моей сеймурской упертости пришлось провести отпуск в заповеднике, где мама решила вспомнить увлечения молодости.

— Так верили в то, что увлечения юности останутся увлечениями юности? — лейтенант улыбался. Широко, открыто, и меня совсем не злили ни расспросы, ни насмешка в них.

— Так верили в дядю Кирстена, — мрачно отозвалась я.

Был период, когда я искренне недоумевала, почему у всех родители, как родители, а у меня две то ли кукушки, то ли гиены — бросили ребенка в омут взрослой жизни и только подгыгыкивают над ним свысока. А теперь я надеялась, что однажды, когда придет мой черед, я смогу так же. Ставки, насмешки — это напускное. Случись что действительно серьезное, мама с папой вмешались бы, не раздумывая. Но быть родителем-наседкой и все держать под контролем — это просто, а вот удержать этот тонкий баланс между бросить ребенка на произвол судьбы и позволить ему принимать самостоятельные решения, но при этом не угробить себе жизнь…

Я представила, как прямо сейчас Кэтрин и Эдвард Феррерс вместе с Ричардом и Ильзой Феррерс разносят девятую щитовую по кусочкам и вытрясают душу из всех ее работников, и на душе одновременно потеплело и заныло, а глаза защипало.

Они даже не знают, что я жива.

Мама рассказывала, что однажды Ричард попал под обвал в гротах. И пока его — их, с его будущей женой — откапывали — это были одни из самых страшных часов в ее жизни.

Бедная мама. Бедный папа.

— Ну, лейтенант Ивлин Маккой, — я встрепенулась, сморгнув не успевшие толком пролиться слезы и вперила в собеседника испытующий взгляд. — Твоя очередь.

— Я не буду рассказывать тебе душещипательную историю моей первой любви, Аманда Феррерс.

— Хорошо, — покладисто кивнула я. — Рассказывай о последней и будем квиты!

Я всего лишь пошутила, но выражение лица Маккоя как-то неуловимо изменилось, и сразу стало понятно, что только что я от души наступила на больную мозоль.

— Извини, — я тут же сдала назад. — Я не это…

— Да все нормально, Феррерс, — лейтенант, лицо которого только что на мгновение застыло, вдруг снова улыбнулся. — Ты в курсе, что я в разводе?

— Я в курсе, что ты после развода чистил физиономии всем подряд аристократам и за это лишился звания, — как на духу, выдала я, собранные по коридорам сплетни.

(Да никого я не расспрашивала, они сами все! Мужики — сплетники, почище некоторых дам-с будут! Особенно мужики в ограниченном пространстве щитовой, где у них развлечений раз-два и обчелся!)

Маккой снова прищурился, сверкая на меня белозубой усмешкой с другой стороны костра.

— Любопытно, да? — в голосе звучало откровенное подтрунивание, и меня отпустило ощущение, будто я лезу не в свое дело, а мужчина продолжил: — Да ничего там нет такого, обычная история. Влюбился, женился, все как у всех. Муж в работе по уши, жена заскучала…

Он помолчал немного, поворошил палкой угли.

— Проблемы начались, когда получил повышение. Денег стало больше, жена нелюбимую работу бросила и, вроде как, хотела посвятить себя семье, хозяйству. О ребенке подумывали, но как-то все не… а у меня обязанностей прибавилось. Лейтенантом я был месяц на щитовой — месяц дома. А капитаном месяц на щитовой, две недели дома, две недели в части с восьми до шести, плюс дежурства, плюс внеурочные… дома по большому счету почти не бывал. Она сначала обижалась, губы дула, внимания требовала. Я уговаривал потерпеть. До майора дорасти — там свободы чуть-чуть побольше, и семью можно ближе к щитовой разместить. Убедил, вроде как. Смирилась, повеселела.

Я уже догадывалась, чем закончилась эта история. Прав был лейтенант — «ничего такого». Обычное дело…

— Забеременела, наконец, — помедлив, продолжил Ивлин, и я слегка вздрогнула. — Сыну года еще не было, когда я, вернувшись, застал ее с… а! — он махнул рукой. — Потом выяснилось, что и сын не мой. Так-то.

Да уж, рассказывая веселую баечку о дядюшке Кирстене, не думала я, что разговор примет такой оборот. Мне было неловко немного, что вот так вот заставила человека душу выворачивать, но с другой стороны. Не хотел, не рассказал бы, верно?

— Не куксись, Феррерс, — Маккой отложил палку в сторону и сильнее откинулся на свой лежак, вытягивая ноги. — Дело прошлое. А то почем я знаю, что тебе там наврали.

— Так уж и наврали, — недоверчиво протянула я.

— Конечно, аристократ, например, был всего один!

— И за что ты его?

— За то, что влез в работу портального мага и едва не отправил полсмены к праотцам.

Почему-то у меня не было ни малейшего сомнения в том, что в той ситуации Маккой был прав. А потому я вздохнула:

— Я бы тоже начистила.

— Тебе бы было простительно, — хмыкнул лейтенант.

Несмотря на двусмысленность фразы в ней не было оскорбления или недовольства тем, что аристократам позволено больше, чем простым смертным. Нет, Ивлин имел в виду совсем другое — он себе не прощал, что психанул.

— Ладно, Феррерс, — перебил он мои мысли. — Хватит на сегодня откровений. Ложись спать.

— А ты?

— И я.

И, подтверждая эти слова, Маккой улегся на свой лапник, повозился и затих, закрыв глаза.

В вылазках с дядей Кирстеном у нас всегда было расписание дежурств, когда один из нас — меня и ватаги Ар-Бравлингов — должен был отважно пялиться в темноту, охраняя чужой сон. Очень ответственно дело. Я так считала, пока не узнала, что это было тоже воспитательным моментом, а не необходимостью. Дядя все равно всегда ставил «Кокон», а если кто-то попытается прогрызть «Кокон», то все в любом случае проснутся в состоянии крайней бодрости и жизнелюбия.

Я потушила костер, оставив лишь угли. «Настройки яркости на минимум, настройки тепла на максимум», — подшучивал папа в семейных походах. Феррерсы — огненный род…

Легла, покрутилась, пытаясь приноровиться к не самому удобному ложу.

Ночные шорохи. Ровное дыхание по ту сторону костра. Тепло от углей…

Тело ныло, тело устало смертельно и хотело отдыха. А тяжелая голова никак не хотела отключаться. Зря, я сейчас все это вспомнила. Всех их вспомнила.

Мы хорошо посидели у костра, и хорошо поговорили, и пока разговаривали, все казалось как-то не так уж прямо совершенно отвратительно, а вот сейчас, в тишине и темноте… накрыло.

Ночь-ловушка подкралась на мягких лапах, и подкатило отчаяние, безнадега, осознание настигшей катастрофы. Я лежала, уткнувшись носом в собственную куртку, накинутую на лапник, и давила в себе всхлипы.

Радуйся, Мэнди.

Здесь нет влиятельных папы и мамы. И нет вереницы прославленных предков. И никто не склонит головы перед громким именем Феррерс.

Ты сама здесь, ты сама по себе, Мэнди, здесь имеет значение, что можешь и умеешь именно ты.

Ну, давай же, прояви себя, девочка!

Ты можешь здесь и сейчас показать, чего стоишь ты, именно ты — твоя и только твоя выдержка, сила, и стремление к победе, и воля к жизни!

Ну же, Мэнди, мечты сбылись!

Какая же ты, извиняюсь, дура, Мэнди…

И мне бы сейчас уйти подальше от Маккоя, да от души прорыдаться, чтобы не сваливать на голову лейтенанту свои нервы, но выйти за пределы «Кокона» ночью в незнакомом мире — чистый суицид, и тому же самому Маккою как раз и придется меня выручать. Так что, я лучше здесь тихонечко полежу.

Я и лежала.

Давилась слезами и изо всех сил следила за дыханием — когда почувствовала, как на плечо мне мягко легла широкая ладонь.

Я приготовилась бодро отвечать на дурацкие вопросы и убеждать, что я в норме и всё хорошо, но он ничего не спросил.

Притянул к себе, сгреб в охапку…

Я и понять не успела, как это вышло, а уже сидела у него на коленях и, вцепившись в лейтенантскую рубашку, рыдала, самозабвенно, до икоты, а Ив Маккой гладил меня по голове, и бормотал что-то бессмысленное:

— Ну-ну-ну, всё хорошо, всё обязательно будет хорошо, тише-тише…

И это его «тише» почему-то не подразумевало «хватит слез». Оно, почему-то значило «я рядом, ты в безопасности, можешь поплакать».

— Д-д-ду-у-у-рак! — заикаясь и стуча зубами, выговорила я. — К-какой же ты д-ду-у-урак! Э-эт-то же из-за м-меня всё! Я же в-видела, что в-всё идет не так! Я… я же даже м-момент почувствовала, к-когда надо прыгать! П-почувствовала и-и не прыгнула! И-и п-потом, у меня ещё время было, когда я могла всё а-астановить, когда поняла, что всё идет не так — прыжок надо было остановить и доложить, а я и-испугалась и следила за тем проклятым индикатором! Я побоялась, что опять мне в лицо папой и мамой натычут и будут долго и при всех мордой по дерьму возить, я испугалась, и теперь мы в другом мире, и это я виновата, понимаешь ты? Я виновата, это я нас сюда притащила, мы по моей вине здесь, я и ты!

Я говорила все быстрее и быстрей, и Маккой, на которого обрушился этот поток сознания и с ним — вся правда, замер, перестал меня баюкать, и я всё ждала, что вот сейчас он разомкнет руки, и выпихнет меня из безопасности своих объятий — туда, в ночь, в темноту, за периметр защиты «Кокона», где страшно, и звери, и где мне самое место…

Но он всё не выпихивал и объятий не разжимал.

— Здесь нет разумной жизни! — орала я уже не контролируемо, пытаясь докричаться до Маккоя, объяснить ему, дураку не понимающему, во что я нас втравила. — А если и есть — то она не гуманоидная, ты меня слышишь? Слышишь? Мы здесь навсегда! Нас не найдут, не спасут и не вытащат! Мы здесь сдохнем!

И сквозь собственный крик, от которого надрывались связки и горели легкие, услышала:

— Тише, тише…

И это «Тише» по-прежнему означало «Я здесь. Я с тобой. Ты в безопасности».

И мягкий-мягкий поцелуй — куда-то у скулы, туда, где текли слезы. И еще один — такой же мягкий — с другой стороны. И много-много этих мягких поцелуев — в скулы, в глаза, в висок, в губы…

Когда его губы коснулись моих, я дернулась, будто меня пробило током.

И вцепилась в лейтенанта так, что никто не смог бы оторвать — не здесь, не сейчас.

Мне сейчас нужнее всех!

Никому не уступлю!

Невозможно как следует погрузиться в драму, когда грудь ноет и горит, и внизу живота все набухло и требовательно тянет, и горячие ладони нетерпеливо и жадно шарят по твоему телу, забираясь под слой ткани.

Невозможно долго пребывать в отчаянии, если тебе всего двадцать пять, и ты безудержно хочешь жить.

Когда масштабы катастрофы слишком велики, мозг вытесняет ее за пределы сознания.

Этот мужчина справлялся куда лучше моего мозга. Он вытеснял из моего сознания всё, что не было им.

Потому что, ну, на самом же деле: невозможно страдать вдумчиво и с самоотдачей, когда с тебя обдирают одежду, аккуратно (другой здесь взять неоткуда!), но целеустремленно и недвусмысленно.

Ив стянул с меня водолазку, прижался лбом к моей лохматой голове, и хриплое тяжелое дыхание обожгло губы, когда ладони с нажимом провели от талии — вверх, по ребрам, и за спину, в поисках застежки лифчика.

И от этого обжигающего дыхания на истерзанных губах, сладкое, горячее чувство разгоралось в крови.

Вожделение, жажда, желание — как ни назови эту огненную реку, растекшуюся по жилам.

Когда мы перебрались с лапника на траву — я не заметила.

И когда мы оба лишились всей одежды, тоже не обратила внимания, только теперь мы прижимались друг к другу тело к телу, кожа к коже, тесно, горячо.

Сладко.

Когда грудь прижимается к твердой мужской груди — это сладко.

Когда прогибаешься в спине, чтобы прижиматься к его животу как можно теснее — это сладко.

Когда чувствуешь бедрами твердые, каменные бедра и напряженную, тугую плоть, и ее шелковистые касания при малейшем движении ваших тел — это… Это сладко, нестерпимо, дразняще и дайте ещё!

А он тянет.

Мы оба, прижавшись друг к другу, неподвижно застыли.

И только дыхание. Прерывистый, сбоящий штрих-пунктир.

Только сердцебиение — в ушах, барабанным боем.

Только шелковистые прикосновения — там, внизу.

И меня уже колотит. Трясет.

И я вся — в этих ощущениях, в этом мгновении.

Вне его меня нет.

Весь мир вокруг застыл в этом состоянии мучительной невесомости.

А потом сорвался с места.

Ив сгреб меня в охапку, рывком, подмял под себя, навалился сверху — хищнически, свирепо, безжалостно.

В бездну жалость!

Мне не нужна жалость!

Мне нужно вот это — свирепое, звериное, жадное!

Потому что то, что чувствую я — оно такое же.

Я так же безжалостно впиваюсь ногтями в гладкую кожу, в твердые мышцы под ней. Целую, забыв про воздух. Извиваюсь, прижимаюсь. Изнываю.

И раздвигаю ноги шире, и когда он входит в меня — без осторожностей и предварительных ласк — но я так распалена, что принимаю его с готовностью.

И выгибаюсь навстречу, и цепляюсь сильнее. И кричу, приветствуя его толчки.

Не потому, что не могу удержаться, а потому что мне хочется кричать!

Никто не в силах мне запретить!

Нет в этом мире никого, способного мне запрещать!

И я жадно хватаю губами губы. Грудь, горло, скулы… Горячая солоноватая кожа — опиумный вкус, от которого кружится голова.

Каждый толчок — толчок к наслаждению.

Я выпускаю его неохотно, а принимаю жадно. Свирепо.

Принимаю все, что он может дать мне. Страсть. Голод. Бешеную потребность.

Темп. Ритм. Кайф. Незамутненный никакими мыслями.

Ив двигается во мне — и это все, о чем я могу думать.

Оргазм настиг как-то внезапно. Напряжение было настолько велико, упоение происходящим было настолько всецело, что я просто не заметила, когда оно достигло пика. Зажмурилась до звезд в глазах, до слез, скатившихся по щекам, до капельки крови на закушенной губе.

Восторг.

Несколько толчков, наивысшее напряжение, дрожь — и тяжелое тело наваливается сверху на мое невесомое. Хор-ро-шо-о-о!

Маккой шевельнулся, и я протестующе напряглась, попыталась ухватить короткие волосы, прижимая к себе. Тогда он только чуть сдвинулся, давай мне, глупой, возможность дышать, но продолжил прижимать к холодной траве.

Мы были оба желейные. Как мишки из потайного Маккоевского кармана. Только они плотные, а мы расплылись лужицами.

И, кажется, перемешались…

И как потом разбираться, где — кто?

Как разделять?

А не плевать ли?

Зачем разделяться, если так — хорошо…

Сон подкрался, и укутал одеялом.

И я, наверное, так и вырубилась бы наконец прямо там, где лежала. Но неугомонный мужчина снова заворочался, выдергивая из дремы. Поцеловал, куснул нижнюю губу, а потом — когда я недовольно мотнула головой — все, сплю я, отстань — сосок. Куснул, обхватил губами, потянул, вызывая волну остаточного удовольствия.

— Надо одеться, — голос низкий, хриплый — мурашки по позвоночнику. — Околеешь за ночь.

Я промычала что-то похожее на согласие (на самом деле, оно тоже означало невнятное «отстань»). Но на этот раз Ив проигнорировал мои попытки удержать на себе пусть и жесткое, но приятно горячее одеяло и поднялся, отдавая мое разгоряченное тело на растерзание ночной прохладе.

Голова отказывалась включаться. Пальцы дрожали. Я все еще пыталась застегнуть рубашку, когда Маккой вернулся ко мне — полностью одетый. С тихим смешком отобрал пуговицы, помог залезть в штаны («Ну давай, котенок, сюда одну ножку, сюда другую ножку…»), а потом подтолкнул к лежаку, который, пока я возилась с одеждой, из односпального сделался двуспальным.

И надо признать, засыпать, накрывшись тяжелой рукой и опираясь спиной на твердую грудь, оказалось куда приятнее.