Глава 26

Тома не помнила, как добралась домой. События всплывали кадрами. Вот водитель такси тормошит её и говорит «приехали», вот подъездная дверь бьёт металлом по мозгам, вот обеспокоенная мама гладит по плечу и спрашивает «что случилось». Если бы она могла сказать, что случилось. В груди болезненно распирало от горя, передавливая лёгкие и парализуя голосовые связки. Это было не просто больно. Это было невыносимо. На глаза надвинулись шоры, обжигающие слезами, сердце глухо отбивало по рёбрам, тошнота горечью подкатывала в горло.

Валентина посидела ещё немного с дочерью, укрыла одеялом и, так ничего от неё не добившись, вышла из комнаты, закрыв тихо за собой дверь. Она давно заметила влюблённость Томы, видела в окно, как Ромка с Вовкой провожали её и гадала кто из них пролез в сердечко её ребёнка. А сейчас Тамара ушла в себя, и Валя не сомневалась, что послужило тому причиной. Мужчины такие непостоянные, особенно в молодом возрасте.

Тома свернулась в позу эмбриона, обняла подушку и уставилась стеклянным взглядом в разъедающую черноту. Как они могли так с ней поступить? За что? Она не давала повода. Она искренне любила их, довольствуясь тайными встречами, не вынося их неправильные отношения на всеобщее обозрение.

Мутило по страшному, жутко болела голова, но двигаться не было сил. Выжатая, уничтоженная, униженная. Последней каплей в истерии оказались рвотные позывы, выталкивающие деликатесы, съеденные на банкете. Тамара сбежала с него сразу, как только потанцевала с Артёмом Николаевичем и китайским партнёром, который допытывался откуда она так хорошо знала их язык.

Салат из морепродуктов сильнее подпрыгнул, выбивая жалобный стон и заставляя соскочить с постели. Она еле добежала до ванной комнаты, упала на колени перед унитазом и отпустила себя. Рыдание, смешанное с рвотными массами, соплями и слюнями истошно вырывалось из груди, опустошая и покрывая льдом любящее сердце, похожее сейчас на кровавое месиво.

Пообнимавшись с белым другом, Тамара поднялась с холодного кафеля, подошла к раковине, глянула в зеркало и зависла. На неё смотрела растрёпанная, измождённая, бледная копия весёлой, когда-то Томки, с опухшими, красными глазами и мертвецки голубыми губами.

Девушка содрала с себя платье, бельё, залезла под душ и с силой стала тереть тело мочалкой, смывая всю грязь, проникшую под кожу и в кровь. Она больше не позволит вытирать об себя ноги. Ни один козёл больше сделает её частью маленького, грязного секрета. Больше никаких заносчивых мудаков, ставящих свои интересы главнее её.

В сумку летели вещи, зарядки, средства гигиены и ноутбук. Тамара ещё успевала на шестичасовой автобус, соединяющий собой Москву и глубинку в Орловской области, в которой проживала бабушка. В данном состоянии для Томы это был единственный выход. Зарыться куда-нибудь, отлежаться, зализать раны, подштопать душу склеить разбитое сердце.

Девушка прошмыгнула на кухню, надеясь оставить родителям записку и втихаря слинять, но там оказалась мама, стоящая у окна и смотрящая в расцветающее яркими красками небо. Она, словно застыла, только плечи нервно подрагивали.

— Расскажешь, что случилось? — оторвалась от красот восхода.

— С парнем расстались, — выдохнула Тамара.

— Рома или Вова?

Тома неопределённо кивнула головой где-то на слове «или», и опустилась на стул. Валентина присела рядом, погладила дочь по спине и уткнулась лбом в её спину. За дитя было обидно, а материнское сердце ныло от её боли. Правильно Тамка решила уехать. Расстояние и время лечат. А там парное молоко, клубника вот-вот пойдёт, да и бабушка не даст внучке хондрить.

— В Зарю собралась? — на всякий случай уточнила Валя.

— Проведу лето у бабушки, только не говори никому из моих друзей куда я уехала. Не хочу никого видеть.

— Не скажу, солнышко. Тебя отвезти на вокзал?

— Нет, мам. Заказала такси. Подъедет через две минуты, — ответила Тамара, заглянув в предложение. — Люблю тебя, мамуличка. Ты самая лучшая.

— И я тебя люблю. Береги себя. Всё проходит, со временем.

Валентина обняла дочь, чмокнула её в макушку и проводила до двери. Уже в автобусе Тамара позволила себе расслабиться, застекленело смотрела в окно, а горячие слёзы бесчувственно текли по щекам, скатываясь по подбородку, шее и впитываясь в ворот толстовки. За семь часов размеренной тряски, Тома ни разу не пошевелилась, словно застыла в янтарной капле, не чувствуя давление удушающего мира.

Парни проснулись ближе к одиннадцати с ломкой во всём теле и разламывающейся на части головой. Вспоминать ночные подвиги не хотелось, да и вспоминать в общем-то было нечего. Они поднялись, качаясь в номер, бросили противно смеющуюся Наташку на кровать, посмотрели, как она вульгарно скидывает платье, пьяно извиваясь и громко хохоча, и, не сговариваясь, вышли из комнаты. Стало противно от одной только мысли пополоскать стволы в посторонних дырках. Злость не прошла, но брезгливость оказалась сильнее. Ребята вернулись домой и, не снимая одежды, завалились спать.

Утро добрым не бывает, а утро с бодуна, да ещё с переполненными яйцами — отвратительно до безобразия. Ромка тяжело поднялся с кровати, схватился за пульсирующие виски и потащился в ванную комнату. Прохладный душ немного поправил состояние нестояния, просветлил мозг, напомнил всё то дерьмо, которое они напихали в адрес Томы.

— Мы повели себя, как конченные мудаки, — проворчал Роман, вернувшись в спальню и проверяя телефон. — Странно. От детки ни одного пропущенного.

Парень набрал Тамару и с удивлением услышал механический голос, вещающий, что абонент не в зоне действия сети.