Глава 31

Три года спустя

— Мам, Миша сказал, что любит меня, — крутясь перед зеркалом, поделилась Маша. В персиковом, пышном платье она была похожа на пушистый пион, ярко выделяющийся на клумбе.

— Машунь. Не рано ли Миша о любви заговорил? Ему всего четыре года, — улыбнулась Тамара, поправляя дочери бант, дополняющий цветочную композицию.

— Ну мааам. Он обещал жениться, когда станет большим, как папа, — топнула ножкой Машка, сведя недовольно тонкие, чёрные бровки.

— Машунь, ну сколько можно говорить. Дядя Артём не папа. Он твой крёстный и мой друг, но не больше, — присела на корточки Тома и повернула дочь к себе.

— А мне так хочется, чтобы он стал моим папой. У всех они есть. У Мишки, у Катьки, у Ленки, да у всех в саду есть, — надула губы маленькая манипуляторша. — Одна я без папы осталась. Могла бы подарить мне его сегодня.

Столько времени прошло, но для Тамары эта тема всё так же оставалась болезненной. Она отдала всю себя дочери, заперев посторонние чувства глубоко внутри, покрыв толстым слоем льда. Глобальное потепление, таяние ледников. Тома о таком не слышала. Это не про неё. Она замёрзла три года назад, когда поняла, что эмоции выматывают, нервируют, заставляют срываться на близких.

Что стало толчком к проявлению таких эмоций? Наташкино письмо, пришедшее на электронку через неделю после рождения Маши. Ей, вдруг, приспичило исповедаться, попросить прощение и поделиться своей большой любовью на троих.

Томку, словно, прострелило током, сгибая пополам и обездвиживая на некоторое время. Из транса вывел плач малышки, требующей помывку попы и перекус. Та ночь прошла как в бреду. Слёзы лились пока она переодевала Машу, пока кормила, пока качала на руках. Кажется, они продолжали литься и во время сна, а проснулась Тамара опустошённой, вымерзшей изнутри, похоронившей ненужные чувства.

Она ходила, ела, разговаривала, улыбалась механической улыбкой, проживала день за днём, месяц за месяцем, просыпаясь только в общении с дочерью, отдав всю себя только ей.

Артём старался растопить сердце снежной королевы, ухаживал, помогал во всём, делился заботой. Тома даже пыталась дать ему шанс, ходя на романтические свидания, принимая лёгкий флирт, но как дело дошло до поцелуя, притворяться не смогла. Широков не её мужчина, и обмануть сердце нельзя.

Осенью, спустя полтора года после рождения дочки, Тома вернулась в Москву, сняв квартиру в противоположном от бывших любовников конце города. Не удобно, далеко от родителей, но она слишком боялась встретиться со своим прошлым. Когда началась сессия, выручила мама, взяв очередной отпуск и приезжая сидеть с внучкой. В институт Тамара практически заползала по кустам, хотя чего шкериться. Парни перестали её искать несколько месяцев назад и были, судя по всему, заняты большой любовью, а излишняя предосторожность нужна была самой девушке, чтобы оправдать своё отдаление от семьи.

Ей было проще в своём одиночестве, разделённом с ребёнком, в своём замкнутом мирке, в который она пускала только близких. Так Тома и жила, занимаясь переводами на дому, посещая сессии два раза в год, уезжая на лето в Зарю и раз в неделю позволяя Артёму вывести себя с дочерью в кафе. Очень не хватало Васьки, отстоявшей своё право на любовь и улетевшей с мужем в Китай. Подруга приезжала четыре раза в год на важные даты, и пропустить день рождение крестницы она не могла.

— Поторопись, кнопка. Дядя Артём заедет за нами через десять минут. Не хорошо опаздывать на собственный праздник, — подтолкнула Тамара Машу, переводя тему отцовства в другое русло.

Девочка подскочила, покрутилась на месте и побежала надевать сапоги. Тома смотрела ей в след и улыбалась. Дочка росла её копией. Те же глаза, тот же нос, та же фигурка с пухлой попой. Несмотря на большие размеры при рождении, Машка оставалась самой миниатюрной в группе, подтверждая своё прозвище «кнопка».

— Ну давай быстрее, мам! — крикнула Маша, услышав звонок в дверь. — Дядя Артём пришёл!

Тамара щёлкнула замком, повернула ручку и открыла дверь, пуская Широкова и прохладу мартовской свежести в дом.

— Самой красивой мамочке на свете, — протянул Томе букет чайных роз Артём, перешагивая порог. Он всё ещё не смерился с поражением, продолжая ненавязчиво ухаживать за девушкой и дарить при каждой встрече цветы.

— А мне? Мне подарок? Ты забыл? — забеспокоилась Машка, осматривая пустые руки мужчины.

— Ты что, кнопка. Как я мог забыть про самую прекрасную девочку во вселенной, — поднял под потолок малышку Артём. — Твой подарок ждёт в кафе. И если мы опоздаем, он может убежать.

Машка начала торопливо одеваться, путаясь в рукавах куртки и пыхтя как хомяк в колесе. Широков не выдержал её мучений, присел на корточки и стал помогать, пока Тома всовывала ноги в лёгкие ботинки на высоком каблуке. В светло-зелёном платье со свободной юбкой чуть выше колен и распущенными волосами, спускающимися крупными волнами ниже пояса, Тамара была похожа на семнадцатилетнюю девчонку, ту прежнюю, умеющую мечтать, и только в глазах застыла взрослая серьёзность, говорящая, что в отражении совсем не девочка.

Детское кафе, находящееся в центре делового мегаполиса, утопало в ярких шарах и блестящих конфетти. Родственники, немногочисленные друзья, одногруппники из сада и соседская детвора носились по залу, участвуя в конкурсах аниматоров. Машка часто отвлекалась, кидаясь к подарку от Широкова — котёнку абиссинской породы, и проверяла всё ли с ним в порядке. Она давно просила пушистую живность, заглядываясь на улице, то на кошечек, то на собачек, и наконец её мечта сбылась. Малыш сидел, прижав уши, в переноске и пускал слюни, находясь в шоке от детских криков. Шум, действительно, бил по ушам, от чего у Томы разболелась голова.

— Пойду освежусь, — предупредила Василису и выскользнула через задний выход во двор.

Тишина внутреннего двора сильно контрастировала с гулом улицы и резкими децибелами в зале кафе. Крупные хлопья снега медленно кружились в воздухе и лениво ложились на волосы, плечи и землю, усиливая спокойную тишину. В этом году зима радовала мягкой пушистостью и обилием белого, отказываясь уступать место весне, продолжая покрывать чистотой скучную серость домов. Тамара откинулась на дверь, опустила ресницы и жадно дышала морозной свежестью.

— А ты совсем не изменилась, детка, — услышала забытый голос, дёрнулась и распахнула глаза.