ГЛАВА 6

Мамаша снова достала чемодан, и Герцог с Графом дружно растворились в пространстве, а Варвар страшно закричал что-то на своём нечеловеческом языке и принялся бить посуду. Однако долго в растворённом состоянии не посидишь, поесть и попить всё-таки надо, ну, и сами понимаете, отлить и накласть, поэтому ночью братьям пришлось материализоваться обратно. Закусили. Хорошо, Мамаша сухого корма им насыпала с горкой каждому. Варвар у себя на качелях висел вверх ногами и явно пребывал в расстроенных чувствах. Пахло Мамашиными лекарствами, да так, что внутри всё переворачивалось, куда-то влекло и о чём-то усиленно напоминало. Герцог как-то пробовал, ничего особенного, туман в мозгах и голова потом болит, но манит ведь, сволочь. Ещё как манит! Сходили на запах, он прерывался около довольно урчащей посудомойки. Эта зараза каждую ночь тщательно облизывает посуду. Граф открыл дверь в гардеробную. Чемодан стоял на своём месте на антресолях. Посовещались, обсудили ситуацию с Варваром, прикинули варианты и решили на всякий случай всё же раствориться обратно. Вдруг это уловка такая? Они заснут в подушках довольные, а их тут же схватят и опять сдадут в клетки. Мамаше теперь никакой веры нет. Доверие надо заслужить. Однако протестовать всё же не стали. Чемодан-то на месте, так что никаких формальных поводов для протеста нет. А вот разумную осторожность проявить не помешает. Растворились. Однако на третью ночь всё же постановили явиться Мамаше во всей своей сияющей красе. Как же она радовалась! И омномнома им выдала из заветных банок, и даже кормила их этим омномномом весь день, не экономила. Графу, конечно, пришлось опять её подлечить. Вот, почему люди такие глупые?! Ведь знает, что заболит, нет всё равно за этим своим чемоданом лезет. Если б не труднодоступность антресолей, они с братом уже давно бы прямо в этот чемодан напротестовали по самую его крышечку. Варвар, как только уяснил, что чемодан на месте и в ближайшее время с антресолей не слезет, тоже пришёл в себя, заговорил по-человечески и рассказал Мамаше, что свобода лучше, чем несвобода. С ним никто спорить не стал. Кто ж с этим будет спорить?! И свобода прекрасна, и Солнце встаёт на Востоке, и дважды два четыре, и все люди братья. Это и так все знают, без телевизора, но некоторым почему-то надо постоянно повторять.

Мамаша опять стала кому-то названивать и ныть. После этого Графу пришлось её регулярно подлечивать. Герцог волновался за брата, этак же никаких сил у того не хватит. Может, телефон у неё забрать и спрятать? Татьяна сказала, что Мамаша очень хороший человек, и все её подружки душевные и задушевные очень любят к ней в гости ходить, сиятельств тискать, но как помочь надо, так никого нет! И племянников ругала, и детей, которые уехали туда, куда теперь хрен доберёшься, мол, раньше ездили и на машине, и на поезде, и на самолёте, даже на велосипеде иной раз можно было, рраз и там. А теперь туда напрямую ходу нет, только через Пензу в Саратов и то не факт! Герцог не знал, где это и что это Пенза и Саратов, но Варвар сразу закатил глаза, посмотрел на него как на недоумка и спел что-то про Тамбов, куда не ходят поезда. Про Тамбов они с братом тоже плохо понимали, кроме одного, Мамаше надо попасть куда-то в дальние дали, чтобы увидеть внуков. Нашла на кого смотреть! Зачем, спрашивается, это надо? Мамаша причитала, что внуки без бабушки могут вырасти злые и худые, а Герцог прекрасно помнил, как эти добряки и при бабушке на него маску человека-паука надевали. Возможно, конечно, что бабушкина каша для внуков самая полезная еда, но, говорят, и в сухом корме тоже полно всяких витаминов и минералов. Они же с Графом едят и ничего. Вон, шерсть, какая блестящая и сияющая опять стала, все говорят, кто видеть может, что голубым и лиловым так и сияет, так и сияет. И Птица сухой корм грызёт с удовольствием, толстая стала и тоже блестящая. Так что, нечего нюни распускать, пусть о внуках их родители заботятся. Соскучилась она о детях, видите ли! А Принцесса Анна о своих детях не соскучилась? Ей, видать, тоже к ним через Пензу в Саратов добираться. Всё-таки люди – страшные эгоисты, только о себе и думают. Лучше б цветов на террасе посадила, чтоб было, что жевать. Герцог вспомнил, каковы на вкус тюльпаны и размечтался. Представил тюльпаны, жуков в кадках на террасе и бабочек. Вот оно счастье! Ну, и поговорить, конечно! Без поговорить никакое счастье невозможно. Он вспомнил, как Мамаша припёрла переносной дом с Графом, вспомнил, как возмущался, но потом понял, Мамаша права, с Графом, и правда, гораздо веселее. Некоторые думают, что коты не умеют разговаривать. Вот же дураки! Коты не настолько примитивные, чтобы языком болтать, они разговаривают через созерцание. Разумеется, для этого надо созерцать собеседника, через стенку в соседних клетках ничего не получится. Возможно, Мамаша тоскует без «поговорить»? Татьяна редко приходит, да ещё старается, когда Мамаши дома нету, чтоб не мешать. С Варваром много не поболтаешь, он ещё не всё в людском языке освоил, ну, и умом, сами понимаете, не шибко блещет. Герцога и Графа она не понимает, так, иногда только догадывается, если сильно настаивать на своём. Подружки – тоже ещё те собеседники, в основном сами болтают глупости всякие, где чего купили, какие скидки, про мужиков ещё, что те со всех сторон какие-то никакие или не такие, как надо. И все знают, как надо, но почему-то таких нигде нет, приходится жить, с кем попало. В общем беда и полная глупость. Герцогу стало жаль Мамашу, у него-то есть брат для разговоров и Варвар, а у неё никого. Может, пусть себе едет в свой Саратов через эту Пензу, поговорит там, внуков откормит и назад? Но только никаких приютов больше! Этого он не потерпит.

От тяжких дум Герцога отвлекло какое-то движение наверху. Он приоткрыл янтарно-жёлтый глаз и увидел Варвара, исследующего свою заначку на кухонных шкафах. Герцог знал, что у Варвара припрятано там самое ценное: какие-то орехи, блестящие пуговицы, игрушка-пищалка и Татьянин напёрсток. Варвар тут же заметил, что на него смотрят.

– Чего уставился? – проворчал он совершенно хамским образом.

Варвар, хоть местами и дурак редкостный, но не только языком по-человечески болтает, а ещё умеет общаться с высшими существами через созерцание, недаром благородная птица.

– Больно надо, – так же невежливо ответил Герцог.

– Тут всё моё, только сунься, буду орать страшно! – предупредил Варвар.

Знает, скотина, что от его внезапных криков с Герцогом делаются нервы, и может произойти конфуз.

Герцог потянулся во все стороны, зевнул, продемонстрировав зубы, и с безразличным видом заметил:

– Будешь орать без предупреждения, зайдём с Графом к тебе ночью, когда ты спать будешь на качельках, вот это будет по-настоящему страшно.

Варвар фыркнул в ответ, мол, не боится, но Герцог понял, что предупреждение подействовало. Для Мамаши и прочих они все делали вид, что Варвар сидит у себя и не вылазит, а их сиятельства к нему в клетку ни-ни, ни одной лапой. Ха! Все везде проникают, но поддерживают нейтралитет. А как иначе? Враги-то у них общие, к тому же без этого козла, коим Герцог считал Варвара, удержать от сворачивания угол гостиной практически невозможно. Поэтому приходится мириться.

Раздался дверной звонок. Герцог на всякий случай посмотрел на Варвара, не он ли, случаем, шуткует? Варвар не только умел бить посуду, он и дверным звонком иногда позванивал, и телефоном блямкал. Однако Варвар уже растворился с кухонных шкафов, так сказать, осуществил пространственный переход и с дурацким видом сидел на своих качелях. Звонок повторился. Мамаша вышла из спальни и понеслась к входным дверям.

– В глазок посмотри, – посоветовал ей Герцог, разумеется, посоветовал через созерцание, и не спеша последовал за ней. Встречать посетителей теперь стало его обязанностью. Хорошо б, какие-нибудь мастеровитые пришли.

Мамаша, бестолковщина, через созерцание ничего не услышала и ни в какой глазок смотреть не стала, а сразу распахнула дверь. За дверью оказалась одна из Мамашиных подружек. Герцог разочарованно присел, исследуя, не надо ли чего полизать под хвостом. Этим самым он всегда демонстрировал своё пренебрежение. Понеслось обычное «сю-сю-сю», поцелушки и прочая дребедень. Мамаша сварила кофе, уселись на диванах и начали трещать. В гостиной показался Граф, уселся рядом с Мамашей и положил ей лапу на колено. Предупреждал, похоже, чтоб сильно не волновалась. Мамаша явно чего-то рассказывала про них с Графом, про Варвара, про деньги, про то, что надо съездить, пока всех окончательно не закрыли в клетках.

Про клетки Герцог занервничал.

– О чём это она? – спросил он у брата.

– Не знаю, вроде уговаривает, – ответил тот, – сильно нервничает. Это ей нельзя.

Тут подружка замотала головой, прижала руки к груди, мол, всё так сложно, она думала, гораздо проще, но это нет, никак и ни за что. Мамаша сильно расстроилась, да так, что Герцог не удержался и сам прыгнул к ней на колени и стал шептать на ухо всякие нежности.

Подружка заныла извинения и потащилась к выходу, Герцог оставил Мамашу, пошёл провожать. Хотел порычать, но не стал. Пусть проваливает.

– На-ду-ли! Обманууули, – резюмировал Варвар.

Подружка ушла, а Мамаша заплакала.

– Никому-то мы с вами не нужны, птенчики мои, деточки маленькие! – сказала она.

Граф слизывал её слёзы и контролировал пульс. Герцог сел на спинку дивана, прижался к Мамашиной голове и включил свой самый приятный «турр-туррр-турр». Ничего, успокоится и чего-нибудь придумает. Он верил в Мамашу.