ГЛАВА 16

Из Лоуленда они вышли спустя час. Покидая город, Вайолет оглядывалась назад, и чудилось ей, что на высоких городских стенах видит она темные силуэты мужчин, провожающих ее в дорогу долгими взглядами. А на сторожевой башне прозрачной дымкой колышется фигура Виэйры, и белая волна ее длинных волос реет на ветру, словно стяг.

На этот раз на своих двоих идти пришлось даже рохрам, которым Урсула и Айт запретили перекидываться, чтобы не вызвать подозрений у тех, кто может повстречаться им на пути.

Айт утверждал, что слуги Морганы — дриммы — бродят повсюду, вынюхивая для своей госпожи все, о чем люди говорят, думают и что делают. Заметь они в империи оборотней, темной волшебнице доложат об этом немедля, а та сразу догадается, откуда они появились и кто их сопровождает. И вот тогда на их компанию объявят настоящую полномасштабную облаву. Поэтому двигаться пришлось по плохим дорогам, удаленным от основных путей. Но ввиду того, что ночью в Тэнэйбре можно было легко стать поздним ужином для какого-нибудь оголодавшего хиоза, на ночлег они планировали остановиться где-нибудь в небольшом поселке, выдав себя хозяевам постоялого двора за переезжающую в город в поисках лучшей жизни семью. Урсула по легенде была матерью, а все остальные — ее детьми.

Ближе к вечеру показался деревянный частокол поселения, покосившийся от времени, ветра и дождя. Над серыми, покрытыми почерневшим камышом домиками вились тонкие струйки дыма, указывая на приготовление ужина.

Айт остановился, отыскал взглядом крышу, накрытую гонтом, после чего решительно указал пальцем направление:

— Нам туда. Несомненно, местная забегаловка. Думаю, за умеренную плату и ночлег там найдем.

Большая двухэтажная постройка с галереей на первом этаже, балконом на втором и ажурными окнами действительно оказалась довольно приличной для такого захолустья таверной. Просторное помещение первого этажа таверны занимали повсюду расставленные длинные деревянные столы и лавки, над которыми вместо люстр на цепях висели самые обычные колеса от телег с привязанными по кругу масляными лампами. По углам висели щедрые связки лука, красного перца и чеснока. Из двери, по всей видимости, ведущей на кухню, доносились аппетитные запахи, а прямо в зале, в грубом каменном очаге жарились утиные и гусиные тушки, свидетельствуя о том, что недостаток клиентов сие заведение явно не испытывало.

Хозяйкой постоялого двора оказалась женщина средних лет, дородная и краснощекая, тут же пригнавшая к столу, за которым расположились посетители, своих служек, а узнав от тех, что путникам нужен ночлег, вышла из-за стойки пообщаться с выгодными постояльцами лично.

Урсула невероятно правдоподобно заливала трактирщице о том, что недавно у нее помер муж и жить без него на дальней заимке стало совершенно невыносимо, а потому она приняла решение отправиться в поисках счастья с детьми в город.

— И что за счастье в городе? — выслушав ее, скептично поджала губы женщина.

— Зря вы со своей заимки уехали. Там у вас хоть хозяйство свое да жилье было. А в городе, говорят, обычная булка целый крикс* стоит и комнатушки там сдают такие крошечные, что у меня нужник — и тот шире будет.

— Может, и зря… — состроив скорбную мину, прокряхтела Урсула. — Только на заимке на десяток верст в округе одно зверье да елки, не женить же мне сыновей на них. Да и дочку замуж выдать пора.

Окинув натянувшую на лицо капюшон Вайолет хозяйским взглядом, тетка мигом что-то прикинула у себя в голове и расплылась в медовой улыбке:

— И зачем вам за женихами и невестами в город идти? Их и тут полно. У нас оставайтесь. Я вашу дочь к себе на работу возьму, да и сыновьям место найдется.

— Не для того я их из одного захолустья вытянула, чтобы в другое привести, — осадила ушлую бабу Урсула. — Какие тут женихи с невестами? Одна чернь да голодранцы.

Женщина мигом поменялась в лице, никак не ожидая, что ее доходное место назовут захолустьем, а клиентов — голодранцами.

— За проживание и кормежку два медных эйбра, — грозно рявкнула она, — а ежели дорого, то ищите себе захолустье подешевле.

— Пушниной возьмете? — выложив на стол парочку шкурок убитых в дороге животных, спокойно поинтересовался Айт.

Шкурки стоили намного дороже, чем два медных эйбра, и хозяйка это прекрасно знала, а потому молча сгребла пушнину и старательно-вежливо выдавила из себя:

— Займете две комнаты наверху, сразу за лестницей. Ужин будет через полчаса. Воду из колодца натаскаете себе сами, а если желаете, чтобы служки мои принесли, то платите еще эйбр.

— Руки у моих сыновей откуда надо растут, — ехидно выступила одэйя. — Сами справятся.

Трактирщица, гордо задрав голову, ретировалась на кухню, а Урсула, возбужденно потирая ладошки, обвела довольным взглядом Вайолет, Айта и рохров.

— Ночлег есть, и наконец-то у нас будет нормальный ужин. Уточка… ароматная… с корочкой… хрустящей, — облизываясь, промурлыкала старуха.

Айт отчетливо-громко фыркнул и покачал головой:

— Начинаю понимать, почему ты спряталась за барьером. Там тебе никто не мешал предаваться чревоугодию.

Глаза старухи лукаво сузились, и, приманив к себе одарина пальцем, она тихо шепнула ему на ухо:

— Запомни, темный — еда, собеседник и мужчина (в плотском смысле этого слова) всегда должны доставлять удовольствие. Иначе в них нет никакого смысла.

— А ты точно светлая? — весело усмехнулся Айт.

— Светлее не бывает, — подмигнула ему волшебница.

Ужин, как и было обещано, подали через полчаса. Пироги с грибами, а также сочные, румяные куски утки, разложенные на запеченных клубнях рабуса* и политые смородиновым соусом, источали умопомрачительный аромат, остаться равнодушным к которому не смог даже темный одарин.

Мужчина поглощал пищу жадно и быстро, а смакующая каждый кусочек Урсула бросала на него многозначительные взгляды, будто каждым из них пыталась сказать: "Ну, кто ж так ест, олух?"

Поскольку интерес к их компании хозяйка заведения потеряла сразу после заносчивого выступления Урсулы, можно было тихонько переговариваться между собой, не опасаясь быть подслушанными или вовлеченными в ненужную болтовню и расспросы.

— Уйдем отсюда на заурнице*, — заявила одэйя, заговорщически обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. — И любопытных глаз не будет, и никто в провожатые набиваться не станет. Лесом пойдем. К обестине* выйдем на медвежью гать, а до поудани* уже в Тарховой пустыни будем.

Айт поднял голову и искривил губы. Так вот куда спешила одэйя. Тархова пустынь была крайней точкой в острие северного луча звездообразно расположенных по всей Тэнэйбре цитаделей белого братства. В крепости было не меньше сотни светлых магов. Именно с их помощью первая одэйя рассчитывала переправить Фиалку в Облачный Дворец.

Собиралась ли она при этом дать Айту какой-то ответ — было неясным, и другого выхода, как следовать ее плану, у Первого стража Темных Врат не оставалось.

Тихую беседу и сонную обстановку внезапно нарушил нарастающий шум, слышимый с улицы. Метнув быстрый взгляд в окно, Урсула заметила толпу народа, которая явно направлялась в таверне, а потому приказала сидящим к входу лицом рохрам и Вайолет уткнуться носом в тарелки и не поднимать глаз, пока люд не разойдется.

Двери со скрипом и грохотом отворились, и шагнувший в помещение первым высоченный пузатый дядька басовито громыхнул:

— Фризэль. Выходи.

Из дверного проема, расположенного позади лоснящегося жирным блеском деревянного прилавка, возникла хозяйка заведения, неспешно вытирающая руки о чистый кусок полотна. Исподлобья глянув на разгневанных жителей селения, которые заполнили зал ее таверны, женщина отбросила на стойку тряпку, отнюдь не приветливо выдав:

— Чего надо?

— Где твой сын, Фризэль? — хмуро поинтересовался мужчина, толпа за его спиной слаженно загудела, но он простым поднятием руки мигом утихомирил недовольный ропот.

— Так в Авердэне, в гвардии нашей госпожи, — нагло заявила хозяйка таверны. — Нешто не помнишь, Рубан? Какой же из тебя староста, коли ты такие простые вещи забывать стал?

Мужчина перекосился от злости и крепко сжал здоровенные кулачищи.

— Я спрашиваю не о старшем твоем сыне, а о младшем. Где твой подлый Хиль?

— Поосторожнее с выражениями, — воинственно скрестила руки под пышной грудью Фризэль. — Вчера пришло письмо от моего Трайса. Хиля берут в гвардию, поэтому он со своими друзьями отмечает завтрашний отъезд.

В толпе громко завыла женщина, а после обвиняюще выкрикнула:

— Вот вам и доказательства. Моя дочь сказала правду.

— А в чем дело? — чуя неладное, занервничала Фризэль.

— Твой Хиль со своими пьяными дружками сегодня поймали у леса дочку Гайлен и надругались над ней, — гневно сообщил староста.

Всплеск негодования вновь захлестнул вошедших следом за ним сельчан. Яростно потрясая кулаками, они требовали повесить насильников, а покрывшаяся пунцовыми пятнами хозяйка таверны непрестанно кусала губы, судорожно соображая, как спасти своего непутевого отпрыска.

— Где доказательства, что это вина моего сына? — оправившись от первоначального шока и испуга, Фризэль выбрала тактику нападения. — Может, девка сама под него легла, чтобы потом заставить на ней жениться? Почему никто не подумал, что эта ушлая голодранка решила таким образом охомутать самого богатого жениха на селе?

— Да как ты смеешь такое говорить? Кому нужен твой мерзкий сын? Моя дочь честная и порядочная девушка — любой подтвердит. По-твоему, она сама с собой такое сотворила?

Староста отошел в сторону, являя взгляду Фризэль и посетителей таверны, наблюдающих за происходящим, ту, что выкрикивала слова, глотая рвущее голос отчаяние.

Вайолет резко вдохнула, и слезы сами собой покатились по щекам, стоило увидеть, что женщина прижимала к своей груди совсем юную девушку в изодранном и окровавленном платье. Ее тонкие дрожащие руки покрывали ссадины и царапины, а половина некогда миленького лица отекла и посинела от побоев.

Урсула, заметив реакцию Вайолет, резко обернулась через плечо, после чего заняла прежнее положение и осторожно повела головой из стороны в сторону.

— Не вздумай, — прошептала она девушке одними губами. — Сиди и не двигайся.

Пожалуй, сидеть и просто смотреть на трагедию, что разворачивается у тебя прямо на глазах, было сложнее всего. Вайолет душили обида, жалость и злость, а самое страшное, она представляла, как гадко и унизительно несчастной девочке сейчас находиться здесь и доказывать всем, что она жертва.

Со стороны кухни послышались громкие голоса и развязный смех, а затем прилетело приказное:

— Мам, дай нам чего-нибудь пожрать. И бургаса пусть твои девки из погреба принесут.

В арочном проеме возник смазливый темноволосый парень, из-за плеча которого выглянули двое его нетрезвых приятелей. Находившаяся в приподнятом расположении духа троица еще весело гоготала, когда ввалилась в зал. Заметив, что таверна полна народу, а также сообразив, по какой причине они все сюда заявились, парни застыли на месте, и их хмельную веселость словно ветром сдуло.

— Хватай их, — единодушно полетело из толпы.

— Повесить мерзавцев.

Пьяные молодчики попытались спастись бегством, но обозленные мужики оказались проворнее, скрутив их в считанные секунды.

— Во двор их тащите и веревку несите, — голосили бабы.

— А ну стоять, иначе прирежу его, как гусака.

Бунтующие селяне мгновенно притихли, расступаясь по кругу, с неверием и страхом глядя на Фризэль, приставившую к горлу старосты здоровенный нож для разделки мяса.

— Не позволю самосуд устраивать. Кто из вас видел, как парни девку в лес тащили? — женщина обвела односельчан полубезумным взглядом, а не услышав ответа, злорадно выкрикнула: — Никто. А может, она сама моего сына туда позвала? За чем позвала, то и получила.

Протрезвев от страха, Хиль мигом сообразил, куда клонит мать и, трепыхаясь в руках удерживающих его мужиков, визгливо вякнул:

— Да. Клянусь. Именно так и было. Она мне всегда проходу не давала. А как узнала, что я завтра уезжаю, так пристала, как липучка: "Пойдем со мной в лес, попрощаться с тобой хочу" А там набросилась на меня…

— Хиль правду говорит, мы свидетели, — подключились к своему дружку его подельники, хватаясь за шанс избежать расправы.

Пострадавшая девушка надрывно всхлипнула, вжимаясь в поисках опоры в обнимающую ее мать.

— Сволочи. Вы все врете, — выкрикнула Гайлен.

— А может, это твоя дочь врет? — обвинительно ткнула в девушку пальцем Фризэль. — Ее слово против их троих. Я требую расследования. Завтра приедут имперские отряды и во всем разберутся. А устроите самосуд — я вас всех дриммам сдам.

Видимо, страх перед дриммами был сильнее жажды правосудия. Мужчины, удерживающие Хиля и его дружков-подонков, тут же их отпустили, а отчаявшаяся мать с мольбой посмотрела на старосту:

— Рубан, у тебя ведь тоже есть дочь. Сегодня ты закрываешь глаза на то, что они сделали с моей, а завтра они то же самое сделают с твоей.

— Гайлен, нам придется дождаться дриммов, — староста повинно опустил свою лысую голову, избегая смотреть женщине в глаза.

— Для чего? — смахивая злые слезы, спросила она. — Разве ты не знаешь, что старший сын Фризэль — капитан дриммов? Он будет выгораживать своего брата, а в итоге во всем обвинит мою дочь. А вы все будете молча стоять, смотреть и слушать его, потому что боитесь.

— Парни клянутся, что твоя дочь сама их позвала, и требуют разбирательства властей. Свидетелей нет. Что я могу сделать? — жалко оправдываясь, пробормотал Рубан.

— Я всего лишь прошу справедливости, — женщина еще крепче обняла свою дочь и горько расплакалась, понимая, что ни до нее, ни до ее несчастной девочки никому нет дела. Прав тот, на чьей стороне власть и сила.

Вайолет, задыхаясь, смотрела на людское равнодушие и просто не могла поверить, что селяне, минуту назад требующие воздаяния за преступление, сейчас молчали, виновато отводили взгляды и трусливо собирались убраться восвояси. Как же так? Что происходит с этим миром и людьми? Как они станут жить после такого со своей совестью? И есть ли она у них?

Затуманенный слезами взгляд девушки прошелся по сгорбленной Урсуле, которая, втянув голову в плечи, узко кривила губы. Сухие морщинистые руки старухи от ярости сжимались в кулаки, но вмешиваться она не собиралась — напротив, сверлила пронзительным взглядом взбешенных Доммэ и Кина, не позволяя вмешиваться и им.

— Пусть твой сын, Фризэль, поклянется Темной Матерью, — рокочущий голос Айта взорвал тишину, как раскат грома, и заставил всех повернуть головы в его сторону.

Урсула побледнела, прикрыла глаза и прошептала какое-то короткое ругательство.

— Пусть поклянется именем темной богини, что говорит правду, — настойчиво повторил Айт, оставаясь сидеть спиной к собравшимся селянам, лишенным возможности видеть его лицо.

Зато его видела Вайолет. Темные глаза одарина смотрели на нее в упор, и в их непроглядной мгле девушка читала сосредоточенное спокойствие, такое же подозрительное, как затишье перед бурей. Вайолет еще не понимала, что он задумал, но уже оценила поступок мужчины сердцем. Ему было не наплевать на чужую боль. Бездушному одарину было не все равно. И он единственный в этом помещении не побоялся об этом сказать.

— Да, — с надеждой во взгляде вскинулась Гайлен. — Пусть поклянется богами, что не врет. И тогда они покарают его гнилую душу.

— Что скажешь, Хиль? — выжидающе застыл староста.

Вайолет понятия не имела, какой силой обладает такая клятва, но, судя по всему, люди в ее действенность истово верили, и сейчас их пронзительные взгляды все, как один, были устремлены на сына хозяйки таверны.

— Да пожалуйста, — он покосился на мать и, заметив ее молчаливое одобрение, вновь начал наглеть. — Кем угодно могу поклясться — светлым богом и темной богиней, что Маленка сама ко мне пристала. Ну что, видите? Я цел. И гром небесный меня не поразил, и под землю я не провалился, — парень, кривляясь, раскинул руки, демонстрируя свою неуязвимость.

Медленно, как выплывающая из тумана темная глыба, Айт поднялся из-за стола.

Пытаясь остановить одарина, Урсула мгновенно схватила его за запястье, на что он легко покачал головой:

— Ты знаешь законы, одэйя. Это моя обязанность.

Пальцы волшебницы разжались, рука бессильно опустилась на стол и седые брови старухи хмуро сошлись на переносице.

— Что он собирается делать? — шепнул Доммэ, тревожно наблюдая за тем, как Айт спокойно приближается к толпе селян.

— А что может сделать с клятвопреступником темный судья и палач? Только казнить, — угрюмо пробурчала Урсула. — Вот и отдохнули. Собирайте быстро остатки еды в сумки. Ночлег отменяется.

Вайолет не обратила на слова Урсулы никакого внимания. Взгляд ее был прикован к Айту, которого от развязно ухмыляющегося сына Фризэль теперь отделяло всего несколько шагов.

Собравшийся люд наблюдал за приближением странного мужчины с недоверием и настороженным любопытством, явно недоумевая, зачем чужак полез в местные разборки. Сидел бы тихо в сторонке да ел свой хлеб. Чего со своими советами вмешался? Тем более что толку от них в итоге — никакого.

— Что? — вызывающе задрав подбородок и совершенно обнаглев от безнаказанности, молодчик смело посмотрел в лицо Айта. — Одной клятвы мало? Какую еще хочешь услышать?

Чужак, одетый в запыленную дорожную одежду, на вид казался Хилю обычным простолюдином, каких по Тэнэйбре в поисках лучшей жизни шлялись сотни, а потому не вызывал у него ни страха, ни робости, хоть и был выше на голову и на порядок шире в плечах. Да и что он может сделать?

— Темной Матери достаточно той, что ты уже произнес.

Низкий грудной голос Айта заставил хозяйку харчевни вздрогнуть, почуяв в нем угрозу своему драгоценному чаду. Глаза ее испуганно забегали по фигуре мужчины и наполовину скрытому капюшоном куртки лицу.

— Не лез бы ты, чужак, не в свое дело, — медленно загораживая собой сына, заявила она.

Айт молча стянул с головы капюшон и вытащил из-за пазухи медальон.

По таверне пронесся дружный сдавленный вздох:

— Одарин…

На лицах людей отразились паника и даже не страх, а какой-то животный ужас, словно они увидели перед собой жуткое кровожадное чудовище.

Толпа мгновенно шарахнулась врассыпную. Фризэль, хватаясь за сердце, лишилась чувств и грузно завалилась на пол. В выжидающей тишине подле Айта теперь остались стоять только пострадавшие мать и дочь, да оцепеневший от страха Хиль.

— Вы требовали справедливости? — бесстрастно посмотрел на заплаканных женщин одарин.

Гайлен испуганно кивнула и вцепилась в свою дочку побелевшими дрожащими пальцами.

— Правом, данным мне Темной Матерью, я принимаю твою клятву, Хиль, — пророкотал Айт. — Ты ведь знаешь, что происходит с теми, кто солгал темной богине?

Лицо парня посерело, и он мелко затряс головой, отступая назад:

— Н-нет… я отказываюсь от своих слов.

— Поздно, — безжалостно пригвоздил его взглядом Айт, плавным движением перетек вперед и схватил мальчишку за горло.

Люди слаженно ахнули. Кто-то отвернулся, не желая видеть того, что произойдет дальше, кто-то, широко распахнув глаза, не дышал и не шевелился. И только сейчас Вайолет, наконец, поняла, почему все они так боялись одарина.

Зажатый в руке Айта парень смотрел темному стражу прямо в глаза, и с ним творилось что-то жуткое: чернели и трескались губы, иссушалось и старело лицо, осыпались пылью волосы, ногти и ресницы. Кто-то выпивал из молодого здорового тела жизнь, превращая его в тлен. Секунды, и… от живого человека остался только прах, осевший серой кучкой к ногам непреступного, будто скала, одарина.

Айт медленно повернул голову к вжавшимся в стену дружкам Хиля и пробирающим до мурашек по коже голосом холодно спросил:

— Вы тоже клянетесь, что говорите правду?

— Нет, — один из молодчиков, пока второй, обмочившись от страха, тихо подвывал, затараторил сбивчиво и быстро: — Мы во всем признаемся. Мы выпили много… В лес шли, а тут она, — мельком глянул на пострадавшую девушку. — Это Хиль нас подбил…

Айт не стал его дальше слушать и обратился к испуганно потеющему старосте:

— Они ваши.

Мужчина гулко сглотнул, коротко кивнул и вытер ладонью выступившую на лбу испарину.

— Подойди, — потеряв к старосте всякий интерес, Айт внезапно протянул раскрытую ладонь Маленке, и та подняла на него влажный взгляд огромных карих глаз.

— Не надо, прошу, — жалобно всхлипнула ее мать, кутая девушку в свои объятия. — Умоляю, не трогайте ее.

— Подойди, — настойчиво повторил девушке Айт, спокойно продолжая удерживать поднятой руку.

— Я могу поклясться, — прошептала девушка, обреченно отстраняясь от рыдающей матери. — Я не виновна…

— Мне не нужна твоя клятва, — одарин крепко сжал ее ладонь в своей. — Я и так тебе верю, — бесстрастно глядя в глаза несчастной, добавил он.

Разжав пальцы, Айт убрал руку. Девушка сначала несколько секунд безмолвно смотрела на появившийся в самом центре ее ладони черный круглый знак, потом у нее задрожали губы и, прижав к груди руку, она упала перед Айтом на колени, не в силах что-то сказать из-за сотрясающих ее рыданий.

— Неприкасаемая… — возбужденно-нарастающим гулом пронеслось по толпе.

Не понимая, что происходит, Вайолет вскочила с места и, плюнув на упреждающий окрик Урсулы, бросилась к коленопреклоненной девушке, поднимая ее с пола. Та лишь недоуменно подняла на нее полные слез глаза, когда ладони незнакомки ласково обняли ее лицо, стирая с него следы насилия и побоев.

Теплый, струящийся откуда-то из глубины тела Вайолет свет окутывал фигуру Маленки, возвращая ей прежнюю красоту, залечивая раны, высушивая слезы.

— Х-хранительница… — заикаясь, пробормотал староста, наблюдая за тем, как яркое свечение расползается по кругу, перекидывается на стены, наполняя полумрак таверны отогревающим душу теплом.

— Боги вернули нам светлую Хранительницу, — губы мужчины растянулись в счастливой улыбке, и он плюхнулся перед Вайолет на колени, фанатично-преданно заглядывая в ее лицо.

— Заступница…

— Боги нас услышали. Милостивая…

Следом за Рубаном кланялись и опускались на пол остальные селяне, выказывая растерянной Вайолет свою благодарность, а она не понимала, совершенно не понимала ни смысла их поступка, ни хода их мыслей. Наказал и воздал по заслугам преступникам Айт, но люди почему-то благодарили и выражали свое почтение ей. За что? Почему такая несправедливость?

— Спасибо, светлейшая, — мать Маленки, задыхаясь от переполнявших ее чувств, несмело коснулась пальцами края одежд светлой Хранительницы. — Спасибо, что пожалели мое бедное дитя.

— Вам надо благодарить не меня, — Вайолет поднялась и, обведя взглядом благоговейно взирающих на нее селян, спокойно произнесла: — Благодарите за все одарина.

Вайолет показалось, что либо она сказала что-то не то, либо на каком-то непонятном языке, потому что люди, сбитые ее словами с толку, стали в замешательстве переглядываться между собой, кажется, не понимая, что им делать дальше.

— Так трудно сказать "спасибо" тому единственному, кто не побоялся отстоять честь и права вашей дочери? — упрямо продолжая стоять на своем, Вайолет пронзительно посмотрела в глаза Гайлен.

Женщина растерянно мотнула головой, перевела взгляд на одарина и обронила:

— Благодарю, ай-сэн*.

— Ай-теро*, — мрачно поправил ее Айт.

Произнесенное возымело эффект ударившей рядом молнии. Шок, отразившийся на лицах людей и пропитавший воздух, был таким ярким и откровенным, что ощущался как прикосновение.

— Прости, Великий, не признала, — бессвязно бормоча, опустила голову женщина, больше не смея смотреть одарину в глаза.

Айт криво усмехнулся, в который раз наблюдая одну и ту же человеческую реакцию на свое появление: низко опущенные головы и пропитавшие воздух эманации страха, паники, смятения, от запаха которых его уже просто тошнило. Наивная Фиалка. Как трогателен был ее светлый порыв обелить его черную репутацию. Пора было заканчивать с этой канителью и убираться подальше, пока еще не стемнело.

— Данной мне властью приказываю семье обидчика выплатить пострадавшей стороне сто серебряных эйбров, — слетело четкое и громкое с его губ.

Фризэль, приведенная в чувство кем-то из своих служек, отвела невидящий взгляд от горстки праха, что остался после ее сына, и посмотрела на одарина:

— А если у меня нет таких денег?

— Значит, все твое имущество перейдет дочери Гайлен. За тобой останется право жить в этом доме, прислуживать его хозяйке и получать за работу жалование, — безразлично отчеканил одарин.

— Я сейчас принесу, — хозяйка таверны тяжело поднялась на ноги и, шатаясь, словно пьяная, побрела куда-то вглубь дома.

Вернулась она спустя пять минут с глиняным горшком, наполненным до краев серебряными монетами. Всунув его в руки одарина, она отвела взгляд от холодного и бесстрастного лица мужчины, хрипло спросив:

— Я могу забрать и похоронить останки сына?

— Можешь, — уронил Айт, протягивая деньги пребывающей в состоянии прострации Гайлен.

Женщина отчаянно замотала головой, пытаясь вернуть откуп, и тут на ее запястье легла сухая ладонь Урсулы.

— Мой тебе совет, женщина: забирай деньги, запрись в своем доме и не вздумай отходить от своей девочки ни на шаг, когда сюда приедут дриммы. Магия темной печати защитит вас обеих. Как только слуги Морганы уедут отсюда, бери в охапку дочь и уходите от этого места подальше. На те средства, что тебе присудили, вы сможете начать новую безбедную жизнь.

Гайлен, словно очнувшись от спячки, согласно закивала головой, одной рукой прижала к себе горшок с деньгами, другой обхватила дочь и быстро повела ее прочь из таверны.

— Убираемся отсюда. Живо, — волшебница сердито зашипела на Айта с Вайолет, клюкой подтолкнула собравших вещи Доммэ и Кина к выходу, а после повернулась к дружкам Хиля, тихо что-то прошептав себе под нос и показательно ткнув в парней пальцем.

Схватившись за свои причинные места, они вдруг повалились на пол и стали подвывать как собаки, а пока сбитые с толку селяне переключили на них свое внимание, компания магов и рохров покинула заведение и быстро пошагала прочь из злосчастного поселка.