ГЛАВА 18

Первое, что бросилось в глаза Вайолет, когда она увидела светлицу — это какая-то празднично нарядная чистота комнаты. На окнах висели белоснежные кружевные занавески, точно такая же ажурная скатерть лежала на столе; похожие на воздушные снежинки салфетки украшали подоконники, спинки стульев, полки с утварью… А высоко под потолком с деревянных балок на разной высоте на белых, завязанных замысловатыми узелками шнурах свисали серебряные колокольчики. Здесь все выглядело необычно — даже устилающие пол дорожки. Никогда не видела Вайолет такого искусного узора в столь обыденном предмете домашнего обихода. На такую красоту жалко было даже ногой ступать.

— Возьмите, — из соседней комнаты появилась хозяйка дома, с улыбкой протянув гостям стопку чистых полотенец и толстых вязаных носков. — Сейчас Айт баню растопит, и вы сможете помыться, а пока присаживайтесь, отдохните.

— А лишнего топора у вас не найдется? — Доммэ видел, что одарин, даже не умывшись как следует с дороги, вышел во двор колоть дрова, поэтому посчитал, что стыдно сидеть без дела, пока тот работает.

— Найдется, — в серых глазах женщины зажглись теплые искорки, и она указала взглядом на двери. — В сенях возле порога есть пила и еще два топора.

Доммэ и Кин, радостно кивнув, ринулись на улицу помогать Айту, а Урсула и Вайолет, пользуясь гостеприимством хозяйки, присели на лавку возле стола.

Надев носки на ноги, девушка блаженно вытянула их вперед. За столько дней, проведенных в сапогах, ступни огрубели и покрылись мозолями, и теперь Вайолет просто наслаждалась невероятным ощущением легкости.

— Моя матушка вяжет такие же, — светло улыбнулась она матери Айта, хлопочущей у печи. — Спасибо.

— Не за что, милая, — женщина закрыла заслонку и, вытерев об украшенный вышивкой и мережкой фартук руки, ласково посмотрела на девушку. — Как тебя зовут?

— Вайолет.

— Красивое имя. Ты и правда похожа на фиалку. А я — Ивори. Простите, что сразу не представилась.

Урсула, до этого момента изображающая любопытную старуху и молча разглядывавшая убранство дома, неожиданно решила подать голос:

— Это ведь ваша работа, Ивори? — она подняла взгляд к свисающим с балок украшениям, а потом погладила морщинистой рукой кружевную скатерть на столе.

Мать Айта согласно кивнула, и как показалось Вайолет, в глазах женщины промелькнуло что-то очень похожее на тревогу.

— Очень красиво. Отродясь такой искусной работы не видала. У вас золотые руки, Ивори, — учтиво проворковала Урсула, и Вайолет по ее медовому голосу сразу поняла, что все не так просто, как кажется.

— Благодарю.

Не почувствовав подвоха, женщина облегченно вздохнула и, сообщив, что ей нужно достать из погреба продукты, покинула комнату.

Вайолет лишь удивленно моргнула, когда Урсула резво подскочила с места и стала шарить по комнате, щупая и потирая пальцами развешанные повсюду кружевные изделия. Брови одэйи то и дело хмурились, а взгляд становился отсутствующим и рассеянным, как в те моменты, когда волшебница усиленно размышляла о чем-то важном.

— Боги, — взгляд Вайолет упал в центр удивительно красивого переплетения нитей на скатерти, и девушка отчетливо-ясно вспомнила, где уже видела что-то подобное: в лесу, по дороге к дому, когда случайно обнаружила созданную Айтом защитную сеть.

— Это же обереги. Все в этой комнате. Каждый узел и узор — своего рода магия.

— Их называли кружевницами, — продолжая рыскать из угла в угол, глухо откликнулась Урсула. — Они могли изготовить амулет на удачу, завязать узел на счастье, вышить рубаху, делающую ее владельца невидимым, и связать узор на смерть. Милые женщины, плетущие искусные кружева, на самом деле были могущественными артефакторами.

— Были? — уточнила Вайолет.

— Последняя кружевница умерла лет двести назад, не передав никому своих знаний, и до этого момента они считались утерянными.

— Выходит, что мать Айта — последняя кружевница? — Вайолет обвела восхищенным взглядом комнату, а Урсула, дойдя до двери, бросила через плечо:

— Не последняя, раз научила тому, что умеет, своего сына.

Вайолет изумленно повернула голову в сторону окна, прислушиваясь к глухим ударам топора, доносящимся с улицы. Тайн, окружавших Айта, становилось все больше.

— Что-то не так… — дергая острым носом, Урсула вертелась на месте подобно собаке, которая пытается найти по запаху еду.

— Что не так? — Вайолет не понимала причины беспокойства волшебницы и потому начала еще больше нервничать.

— Все не так, — Урсула выскочила в сени и, обнаружив на лавке оставленный Айтом дорожный мешок, вцепилась в него, словно поймавшая добычу хищница.

— Ты что делаешь? — Вайолет открыла рот, пребывая в настоящем шоке из-за того, что Урсула у нее на глазах бесцеремонно рылась в чужих вещах.

— Ах, ты ж… — потрясенно выдохнула одэйя, вытащив из рюкзака объемную шестигранную конструкцию, состоящую из хаотично переплетающихся линий и полую внутри. — Так и знала…

— Ты… да ты… — задыхаясь от возмущения, захлопала губами Вайолет. — Как ты можешь?..

— Ты знаешь, что это? — потрясая шестигранником, просипела Урсула. — Это исонхедрон.

— Да какая разница. Это чужая вещь. Положи сейчас же на место, — вспылила девушка.

— Исонхедрон — родовой артефакт Эйдов, — зловеще выплюнула из себя Урсула. — Ты имеешь представление, что такое артефакт рода и чьей крови он подчиняется?

Вайолет не успела ничего сказать, потому что смежные с сенями двери резко отворились, и на пороге возникла мать Айта.

Взгляд женщины испуганно скользнул по мгновенно преображающемуся лицу Урсулы, переместился на исонхедрон, и глиняная миска, доверху наполненная солениями, выскользнула из рук Ивори и с грохотом завалилась ей под ноги.

— Живо в комнату, — Урсула, вернувшая себе облик первой одэйи, повела в сторону светлицы светящимся навершием посоха. — И не дергайся, если не хочешь, чтобы я разнесла ваше логово.

Послушно выполнив требование волшебницы, Ивори остановилась на середине комнаты. Лицо женщины побледнело, но как ни пыталась Вайолет отыскать на нем эмоции озлобленности и ненависти, кроме паники и страха ничего не нашла.

— Ты не похожа на простолюдинку, — подозрительно щурясь, Урсула бесцеремонно разглядывала стоящую перед ней женщину, будто могла по ее внешнему виду найти ответы на все свои вопросы. — Да и не обучали кружевницы своей науке неодаренных. Твое настоящее имя? — тоном, не терпящим отказа и неповиновения, произнесла одэйя.

— Ивори Эль-Рэйв Логгар, — тихо уронила мать Айта.

— Эль-Рэйв, — повторила Урсула. — Вот оно что… От прабабки, стало быть, науку переняла… И все равно не сходится… — задумчиво постукивая по полу посохом, протянула волшебница.

Ее мучительные размышления нарушил доносящийся с улицы звук рубящего дрова топора, и, подняв опущенный в пол взгляд, одэйя цепко вонзила его в Ивори.

— Кто отец твоего сына?

Женщина стала еще бледнее и теперь не мигая смотрела в глаза Урсулы. Чудовищное напряжение, повисшее в воздухе, можно было резать ножом.

— Кто его отец? — жестко повторила свой вопрос волшебница.

Вместо ответа Ивори закатала до локтя левый рукав своего платья, и Вайолет показалось, что Урсула сейчас грохнется в обморок.

Одэйя оцепенело смотрела на выжженное на изгибе руки женщины клеймо и шевелила губами, не в силах произнести ни слова.

— Сын Сангуса… — наконец с суеверным ужасом просипела она. — Наследник императора Тэнэйбры, сын, о котором так мечтал темный деспот, а получал раз за разом только дочерей…

Прикрыв ладонью рот, Урсула отступила назад и тяжело опустилась на лавку, просто пришибленная таким открытием.

— Небесные покровители. Но как?.. Как ты смогла покинуть Дворец Теней?

— Это долгая история, — безжизненно ответила женщина.

Урсула помолчала, потом выразительно посмотрела на Ивори и тихо произнесла:

— А я никуда и не тороплюсь.

— Когда дриммы по приказу Сангуса убивали мою семью, вы тоже не торопились, — голос Ивори сорвался, и ее серые глаза потемнели от гнева.

— Мы делали все, что могли, — согнулась под ее взглядом Урсула. — И если Сангус мертв, то это заслуга одэй.

Мать Айта опустила голову, в минутном молчании постояла на месте, бессмысленно глядя себе под ноги, а потом подошла к Урсуле и села рядом.

— Я попала во дворец императора, когда мне было семнадцать… — женщина оперлась о стену и закрыла глаза, то ли углубляясь в воспоминания, то ли пытаясь совладать со своими растрепанными чувствами. — Ты ведь знаешь, зачем Сангус привозил туда таких, как я, со всех концов Тэнэйбры?

Урсула тяжело вздохнула и мрачно уставилась в одну точку.

— Знаю.

— Много лет женщины моей семьи скрывали от всех знания, которые достались нам от Минелаи Эль-Рэйв, последней официальной кружевницы Тэнэйбры. Наши амулеты отводили глаза, туманили память и путали сознание. Только благодаря им моя бабка, когда вышла замуж, смогла избавиться от приставки "Эль-Рейв", а потом, выдав мою мать за Элайджеля Логгара, вообще уничтожить все следы нашего существования. Мы думали, что надежно спрятали тайну нашего дара от всех, и в том числе от чудовищно жестокого императора Тэнэйбры, но как оказалось, Сангусу Эйду не нужны были секретные знания артефакторов. Ему нужна была женщина, способная родить темному хранителю сына.

Он просто составил список знатных родов Тэнэйбры, в которых имелись незамужние молодые девицы, а потом стал планомерно отлавливать их, клеймить, как диких животных, и привозить в свой дворец.

Моих родителей дриммы убили при попытке вывезти меня из родового имения и спрятать у дальних родственников отца. Когда меня доставили во Дворец Теней, таких как я там уже было несколько десятков. Юных, несчастных, испуганных и… беременных.

Голос Ивори задрожал, и женщина глубоко вдохнула, пытаясь справиться с подкатившим к горлу комом.

— И я тоже мечтала поскорее забеременеть, чтобы Сангус прекратил насиловать меня изо дня в день, ведь тех девушек, что ждали от него ребенка, он больше не трогал. А потом… Потом у Равэль Найтрис родилась дочь… Император Эйд убил и младенца, и мать прямо на родильном ложе. Ему не нужна была девочка, потому что одна у него уже была — Моргана, дочь, которую ему подарила его законная покойная жена.

И вот тогда я поняла, что мой кошмар не закончился, а только начинается. Одна за другой у Сангуса рождались девочки, и он убивал их вместе с матерями еще до того, как младенцы успевали сделать первый крик.

У кружевниц всегда рождались дочери — они наша надежда и наследие, хранительницы древних знаний, те, кто передадут наше умение следующим поколениям. И как только я почувствовала, что жду ребенка — отчаянно стала искать выход.

Мне нужны были материалы для плетения, а еще тот, кто мне бы их достал. У комнаты, в которой меня держали, всегда караулил кто-то из дриммов. Однажды я заметила, что у одного из них порван рукав на форменном сюртуке, и предложила зашить, если он, конечно, сможет достать мне иголку с ниткой.

Его звали Вирр…

То, что я просила, он принес мне вечером. И в тот же вечер я вышила на его одежде узор подчинения и преданности. На следующий день мужчина купил для меня на рынке материалы для амулетов, а потом стал готовить побег. Он спас мне жизнь. Когда Сангус отлучился на несколько дней из дворца, Вирр сбросил в пропасть с башни одетую в мой плащ и похожую на меня служанку, а всем сказал, что я во время вечерней прогулки сама спрыгнула вниз и покончила с собой. Опознать упавшую на камни с такой высоты девушку не представлялось возможным, и Вирру поверили.

До следующего вечера он прятал меня под полом в какой-то кладовой, а ночью мы надели сплетенные мною амулеты отвода глаз и выбрались через служебный выход в город.

Сейчас я с ужасом думаю, что с нами было бы, если бы наш план раскрыли… А тогда я просто хотела жить и безумно желала спасти свою еще нерожденную дочь.

Мы несколько месяцев прятались с Вирром в лесах, перемещались из одного поселения в другое, путали следы и меняли внешность. А потом он привел меня в этот дом. Здесь когда-то жил его дед. Дед умер, а дом остался…

Ивори перестала говорить. Наверное, потому что устала. Устала от воспоминаний и боли, которую они ей причиняли. Нечего было сказать и Урсуле. Старуха сухими безжизненными глазами смотрела в пол и, кажется, больше не горела желанием слышать продолжение истории.

Вайолет вытерла мокрое от слез лицо и, склонившись перед матерью Айта, взяла в свои ладони ее.

— Простите нас. Умоляю, простите…

Подняв на девушку изумленный взгляд, женщина сжала ее дрожащие пальцы и вдруг улыбнулась:

— Моя бабушка говорила, что прикосновение светлой Хранительницы похоже на небесную благодать. Уходят тревоги и боль, остается только чистое, ничем не замутненное чувство счастья. Сейчас понимаю, что она говорила истинную правду. Спасибо, детка. Спасибо, что пожалела меня. И я рада, что Айт тебя наконец нашел.

— Не держи на меня зла, — Урсула повернулась к Ивори вполоборота, и на лице первой одэйи читалось раскаяние. — Ты должна понять меня как никто другой. Я решила, что твой сын заманил нас в ловушку и собирается отдать Вайолет Моргане.

— Каким бы чудовищем ни был отец Айта, мой сын не способен на подлость, — с явной обидой возразила Ивори. — Его вырастили и воспитали мы с Вирром.

— Он знает, кто его отец?

— Знает, — женщина погрустнела и бегло посмотрела через окно на улицу, туда, где сейчас находился ее сын. — Мне пришлось ему рассказать после смерти Скайли.

Под ребрами у Вайолет вдруг резко кольнуло и стало больно дышать.

— Скайли? — хрипло повторила за Ивори она.

— Она была невестой Айта, — тихо поведала женщина.

Комнату вновь наполнила гнетущая тишина, а потом Ивори заговорила:

— Я ведь была уверена, что у меня родится девочка, а когда вместо нее появился Айт, испугалась пуще прежнего. Мне казалось, что Сангус обязательно это почувствует и найдет нас, где бы мы ни прятались. Ведь он так хотел сына. Я шарахалась от каждого шороха и боялась собственной тени, но больше всего — того, что кто-то случайно может забрести в эту глушь, увидеть моего мальчика и понять, на кого он похож.

Видя мои метания, Вирр предложил мне назваться его женой, чтобы скрыть тайну рождения Айта. В тот день небесные покровители, наверное, решили, что с меня достаточно страданий. Потому что Вирр оказался очень хорошим и надежным мужчиной. И он любил меня. По-настоящему. Без всяких амулетов и заклинаний. И Айта любил. Родных детей так не любят.

Чтобы мы ни в чем не нуждались, Вирр подрабатывал лесным проводником и ловчим, а когда Айт подрос, стал брать его с собой. Тогда-то мой сын и встретил свою Скайли.

Милях в двадцати к югу отсюда в лесу живет племя триктов. Лесные люди поклоняются Ойлину — зеленому хранителю леса, и верят, что души их после смерти переселяются в деревья.

Трикты чисты сердцем, бескорыстны и щедры. Скайли была именно такой… Чистой, как вода в горных реках, яркой, как алеющая на ветру осенняя листва кленов…

Годы шли, детская дружба Айта и Скайли переросла в глубокую привязанность, а затем и в настоящее чувство. Они ждали, когда наступит рамхат, чтобы сыграть свадьбу, но…

Ивори запнулась, и по щеке женщины поползла прозрачная соленая капля.

— Это я виновата, — бессильно прошептала она, отчаянно борясь со слезами. — То, что Айт родился с невероятной по силе искрой инглии, было понятно сразу. Мои изделия в его руках превращались в мощнейшие артефакты. Неважно — играл он со связанной мною куклой или плетеным браслетом-погремушкой. В четыре года он взглядом мог потушить огонь и щелчком пальцев разжечь его до пожара. Я ругала его и запрещала пользоваться даром. Айт недоумевал, расстраивался и все спрашивал: "Почему?", а меня трясло от страха, что кто-нибудь увидит, как мальчик силен, и догадается, чей он сын. Я всю жизнь боялась, что Сангус найдет нас и заберет у меня моего Айта, а в итоге из-за этого чуть не потеряла своего сына.

В тот год, когда это произошло, мы узнали, что Сангус Эйд мертв, а империей правит его дочь — Моргана. Айту только исполнилось двадцать, и они с Вирром вернулись из Морхема, куда ходили продавать пушнину и янтарь. Сын толком и не поел с дороги — сразу умчался в поселение триктов, так хотел увидеть Скайли, в разлуке с которой был целый месяц.

Когда он до ночи не вернулся домой, мы с Вирром пошли его искать…

Мы нашли Айта в разграбленной и полуразрушенной деревне лесного народа, израненного, истекающего кровью, но еще живого.

Это позже мы узнали, что еще засветло мужчины-трикты отправились на охоту, а на хозяйстве остались только женщины и дети. Каким образом дриммы нашли деревню и что им там понадобилось, теперь, наверное, уже никто и не узнает. Айт примчался туда, когда эти звери вовсю бесчинствовали, и стал с ними драться. Но дриммов была сотня, а Айт один. Они переломали ему руки и ноги, а потом заставили смотреть на то, что делали с его Скайли. Когда слуги Морганы наигрались с девушкой, они просто убили ее. Убили бы и Айта. Сына спас мой амулет. Ни одна рана, нанесенная дриммами, не оказалась смертельной.

В себя он пришел спустя две недели, но это уже был другой Айт.

Он не разговаривал ни со мной, ни с Вирром, только смотрел в потолок пустым безжизненным взглядом. На ноги Айт встал только через несколько месяцев, и все, что я от него услышала — это его решение отправиться в темную цитадель, чтобы учиться управлять своим даром. Мы тогда впервые в жизни ужасно поругались. Сын обвинил меня в том, что если бы я в детстве отдала его на обучение магам, то он смог бы спасти Скайли.

Нам с мужем пришлось рассказать Айту всю правду о нем, и почему мы всю жизнь пытались спрятать его от магов. Только это не помогло. Однажды утром я не обнаружила в комнате Айта ни его, ни его вещей. Прошло три года, прежде чем мы с Вирром увидели сына снова. Уже в качестве ученика стражей Темных Врат. Он выпросил у них неделю, чтобы повидать семью.

Я просила его только об одном: чтобы он не становился одарином, но через год тяжело заболел Вирр. Как об этом узнал Айт, я не знаю. Он вернулся домой, когда муж еще был в сознании. Сын поклялся ему, что будет защищать меня так, как это всю жизнь делал Вирр, потом взял меня за руку, и на ней появилось вот это…

Ивори раскрыла сжатую в кулак ладонь, и слезы полились из ее глаз сплошным потоком.

— Лучше бы я умерла вместе с Вирром, чем получила долгую и безопасную жизнь такой ценой…

— Мама, что случилось, почему в сенях еда на полу валяется? — сначала в комнату ворвался рокочущий голос Айта, а затем появился и он сам — слегка взъерошенный и взмокший от долгого махания топором.

Взгляд его скользнул по заплаканному материнскому лицу, потемнев, переместился на Урсулу, которая тут же виновато отвела глаза. Подозрительно хмурясь, одарин посмотрел на глотающую слезы жалости Вайолет и помрачнел, словно грозовая туча.

— Что здесь происходит? — от его тона повеяло зимней стужей.

— Ничего, сынок, — изобразила улыбку Ивори. — Глупости… взгрустнулось немного. Я и забыла, когда вот так гостей принимала да и просто с людьми разговаривала. Ты завтра уйдешь, а я опять останусь. Когда в следующий раз увидимся?

— Дров тебе накололи, — хмуро сообщил матери Айт. — До зимы должно хватить…

— Спасибо, сынок. И за дрова, и за то, что трикты по твоей просьбе нам с Лин все необходимое для жизни приносят. Не волнуйся, мы ни в чем не нуждаемся.

Вайолет удивленно покосилась на мать Айта, и в этот миг покой дома нарушил звонкий детский визг.

Шлепая по полу маленькими босыми ступнями, мелькающими из-под длинной ночной рубашки, в комнату влетела девочка лет шести. Щуря от яркого света заспанные глаза, она вычленила взглядом Айта и, тряхнув тоненькими растрепанными косичками, помчалась к нему со всех ног.

— Ты почему не спишь? — одарин подхватил ребенка на руки, и девочка, крепко обвив руками его шею, счастливо выдохнула:

— Я проснулась и твой голос услышала. Где ты ходил так долго?

— Занят был, — тихо обронил Айт.

— А меня пчела укусила за палец, — малышка поводила перед носом одарина опухшим пальчиком. — Совенок, которого ты в лесу подобрал, вырос и улетел. Еще Сорт сгрыз мою куклу, бабушка связала мне новую, а потом научила меня плести бусики, — щедро делилась всеми своими новостями с Айтом она.

— Давай я уложу Лин, — протянула к девочке руки Ивори.

— Я сам, — качнул головой одарин и, прижав к себе малышку, быстро покинул светлицу.

Вайолет и Урсула в неловком молчании смотрели им вслед, пока одэйя, наконец, не спросила Ивори:

— Это его дочь?

— Дочь, — утвердительно кивнула женщина. — Айт так решил. Он всегда таскал в дом выпавших из гнезда птиц и раненых животных, вот и Лини нашу, словно птенчика желторотого, подобрал. Айт принес ее сюда совсем маленькой. Девочку выбросили в городе на мусорную кучу, там сын ее и нашел. Хорошо, что она плакать начала и Айт услышал, а иначе малышка до утра замерзла бы.

— Как можно было выбросить ребенка? — ужаснулась Вайолет.

— В этом мире столько несправедливости и зла, милая, — тяжело вздохнула Ивори. — Мы думали, что после смерти Сангуса в Тэнэйбре все изменится, но стало еще хуже. А с тех пор, как погибла светлая Хранительница, дриммы безнаказанно бесчинствуют, и управы на них никакой нет. Люди ни во что не верят и всего боятся.

— А что же маги? — угрюмо поинтересовалась Урсула, видимо, уже зная, что услышит в ответ.

— А что они могут противопоставить Моргане, когда на ее стороне сила и власть? Она без сожаления расправляется с теми, кто становится у нее на пути, и не важно, служат они на стороне Света или Тьмы. Не по зубам ей только темные стражи. Они единственные, кто еще сопротивляется жестокой правительнице Тэнэйбры.

Урсула оперлась клюкой о пол и понуро свесила голову. Несколько минут волшебница изучала тягостным взглядом пол и горько кривила губы.

— Да уж… поменяли шило на мыло… — прокряхтела она.

— Пойду-ка я опять в погреб, — поднялась с места мать Айта. — Вас кормить надо, а я тут рассиживаюсь…

— Не жалеешь, что мы теперь все твои тайны знаем? — заломила бровь Урсула.

Ивори слегка наклонила голову и проронила:

— Айт никогда не привел бы сюда того, кто потом вставил бы ему нож в спину. Раз привел вас — значит доверяет. О чем жалеть?

— Может, и не о чем, — пожала плечами волшебница. — Пойдем, помогу тебе. А ежели у тебя мука есть, то я и пирогов быстро на всех состряпаю. Пироги у меня не хуже заклинаний магических получаются. Да и люблю я выпечку, чего уж душой кривить…

— А я в выпечке не мастерица, — призналась Ивори.

— Некому меня учить этому делу было.

— Ну, стало быть, я научу. Будешь малышке своей булки да пышки печь. Тесто ведь живое — оно умеет чувствовать, слышать и любить. Кто к нему с нежностью и лаской — тому и награда.

Вайолет улыбнулась, видя и слыша Урсулу такой, какой знала ее всю жизнь. И пока женщины отправились за продуктами, девушка вышла к братьям во двор.

Кин еще наполнял водой большую бочку, а Доммэ уже заканчивал укладывать в поленницу дрова, когда Вайолет решила им помочь.

— Иди, купайся, баня уже истопилась, — отобрав у нее поленья, заявил Доммэ.

— Сначала вы, а я Урсулу подожду, — возразила Вайолет. — А пока ждать буду — вещи ваши постираю. Раздевайтесь, — девушка обнаружила на лавке корыто для стирки и кусок мыла, а потому решила тоже не тратить время попусту.

Забрав у братьев рубахи и штаны, Вайолет принялась за работу, а когда стала развешивать уже чистые вещи, вспомнила о пыльной куртке Айта, которую мужчина небрежно бросил в сенях. Возможно, порыв ее и был глупым, но после всего услышанного девушке хотелось проявить хоть какую-то заботу о мужчине, тем более что для Вайолет это было совсем несложно.

— Ты зачем взяла мою куртку? — низко прозвучало у нее над головой, как только, вытащив из карманов одежды Айта нож, платок и мелочь, Вайолет сначала принялась энергично намыливать рукава.

Девушка быстро повернулась, упершись взглядом в нависшего над ней Айта, и как-то совершенно непроизвольно с губ ее слетело:

— Постирать. Снимай свою рубашку…

Брови одарина изломленно взлетели вверх и темные глаза лихорадочно блеснули.

В угрюмом молчании он смотрел на Вайолет сверху вниз, и под его пристальным взглядом девушка начала заливаться краской смущения.

— Я имела в виду… что я ее тоже постираю… рубашку… твою…

— Зачем? — мрачно хмурясь, поинтересовался Айт.

— Я приводила в порядок одежду братьев и подумала о тебе… Матушка твоя ведь стряпней занята, а я… А мне несложно.

Айт раздраженно дернул щекой, и переносицу его прорезали две сердитые складки.

— Послушай, Фиалка, думаешь, я не понял, что вам с Урсулой успела рассказать о моей несчастной доле мать? Ее ложь, в отличие от твоей, я умею чувствовать. Я, кажется, ясно дал тебе понять, что в жалости не нуждаюсь.

Вайолет закусила губу и беззащитно посмотрела в лицо одарина. Возможно, Айт и не нуждался в сочувствии, но что было делать с болью, терзавшей ее сердце, когда она смотрела на мужчину и думала о том, через что ему пришлось пройти.

— Ты путаешь жалость и простое человеческое участие, — возразила девушка.

— Оно мне тоже не нужно, — тихо рыкнул Айт.

— Мне нужно. Чтобы быть собой, — спокойно улыбнулась Вайолет. — И ты не можешь приказать моему сердцу не сострадать, не чувствовать чужую боль, не испытывать жалость. Как и не можешь заставить меня не любить…

Одарин вздрогнул и отшатнулся от Фиалки, пристально глядя в ее сверкающие глаза. В минутном молчании они смотрели друг на друга, пока Вайолет не протянула руку и мягко не попросила:

— Давай свою рубашку и иди купайся, чтобы время зря не тратить. Там, в бане, Доммэ и Кин.

На лице мужчины отразилось смятение. Словно он разрывался между желанием уступить Вайолет, либо сказать ей очередную грубость.

— Ну же, — улыбнулась она. — Это всего лишь рубашка. Я умею стирать. Правда. Если ты боишься, что я испорчу…

Айт шумно выдохнул, закинул руки за спину и рывком стащил с себя одежду.

— Держи, — буркнул он, сунув ее девушке.

У нее вспыхнули щеки и начали гореть уши, когда взгляд уткнулся в голую грудь Айта, и воспоминания о том, что недавно произошло в пещере, яркими картинками поплыли пред глазами. Девушка облизала вмиг пересохшие губы, чувствуя, как частит, заполошно трепыхаясь, ее сердце, и как сильно жжет в груди, словно кто-то раздул там еще неостывшие угли.

Мужчина резко развернулся и пошагал прочь, а Вайолет неотрывно смотрела в его широкую спину, до боли в пальцах сжимая рубаху.

Она пахла пылью, дымом, потом и самим Айтом, и от этого запаха голова девушки совершенно немилосердно кружилась.

— Я тебя не жалею, — прошептала она. — Я, кажется, тебя люблю, Айт Логгар…