ГЛАВА 25

Прелая листва проседала под мягкой поступью рохра, теперь уже медленно двигающегося по ночному лесу на свет яркой звезды. Шерсть зверя слиплась, обильно пропитанная чужой кровью, чей соленый вкус еще чувствовался на языке пса, заставляя шевелить носом, шумно втягивать прохладный воздух и напряженно поднимать уши.

— Стой, — Урсула ударила пятками по бокам рохра, и тот замер, хищно оскалив забастую пасть.

Бесшумно соскользнув со спины зверя, первая одэйя прошла вперед на несколько шагов, а потом резко ударила основанием посоха о землю, и вверх взвилась тонкая струйка воды, приникнув к которой женщина стала пить жадно и шумно, словно только что вернулась из пекла.

— Чего встал? — утирая губы рукавом, покосилась она на рохра. — Иди пей. Или кровью насытился по самое не хочу?

Зверь недобро передернул скулами, облизнулся, а после в один прыжок оказался рядом с колдуньей, мгновенно перекинувшись человеком.

— Славная была битва, — каркнула Урсула, наблюдая за тем, как парень, собирая в ладони воду, щедро плещет ею в лицо.

Доммэ чуть повернул голову и почти по-звериному фыркнул, поймав на себе пристальный взгляд старухи. Хотя какая она, к праотцам снежных псов, старуха? Белая колдунья, что в пылу боя вертела волшебным посохом, словно бывалый воин клинком, могла дать фору целой стае рохров. Да что рохров. Она играючи положила несколько сотен вооруженных дриммов, и там, где не поспевала ее магия, врага добивала ее палка.

Это и правда был славный бой. Мышцы Доммэ до сих пор звенели от напряжения, и зверь внутри него, опьянев от крови, требовал вернуть свою ипостась.

Быть зверем… Лишь сегодня Доммэ понял, что зверя в нем больше, чем человека, когда рвал тела дриммов острыми когтями и одним щелчком челюсти перекусывал их хрупкие шеи. Не было у него в этот момент сожаления и мук совести, только азарт и жажда крови. И этот чуждый мир, и вся природа вокруг были его союзниками. Словно Доммэ стал частью этого леса, его порождением, что появлялось из ниоткуда и исчезало в никуда.

Он помнил ужас в глазах воинов и их истошные крики, когда обрушивал на них свою ярость и мощь. Их страх делал его сильным. Пробуждал инстинкты.

Что-то древнее и забытое, спавшее в крови его предков веками, вдруг пробудилось и предъявило на него свои права.

На его тело, на его мысли…

Доммэ больше не чувствовал себя прежним и понимал, что уже никогда им и не станет, но, как ни странно, это не пугало. Зверю внутри него это нравилось. И человеку тоже.

— Садись. Отдохни, — по-прежнему не сводя с парня глаз, указала на место рядом с собой Урсула.

Доммэ поднялся с колен и хмуро посмотрел на одэйю сверху вниз:

— Я не устал. Можем ехать дальше. Надо найти Кина и Вайолет.

— Сядь, — рявкнула Урсула, что-то сердито пробормотала себе под нос и тюкнула в него клюкой. — Поговорить надо.

Недовольно морщась, Доммэ плюхнулся на траву рядом, начиная раздражаться от проволочки, мешающей ему следовать дальше за зовом сердца.

— Не смотри зверем, — вздохнула одэйя. — Кто ты, я и так знаю. А вот ты, похоже, не понимаешь…

— Чего? — прищурился Доммэ.

— Знаешь ли ты, что издревле рохры Лоуленда получали свое имя в первом бою?

— Имя мне новое придумала? — иронично хмыкнул парень. — Так меня и мое старое устраивает.

— Твоя беда в том, что ты вроде слышишь, а выводы правильные делать не умеешь. Как оно — чувствовать себя настоящим зверем? Шалеть от запаха крови, играть с жертвой, будто с мышью, ловить азарт во время охоты?..

Доммэ удивленно повел бровью от того, сколь точно ведьма описала все его нынешние ощущения. Словно под шкуру пролезла.

— Это земля твоих предков. Земля магии и волшебства. И ты — ее часть. Я и взяла тебя, а не Кина, с собой, потому что ты старше, сильнее и способен обуздать пробудившегося зверя.

— О чем ты говоришь? Я оборотень. Я получеловек-полузверь с рождения.

— Нет больше приставки "полу", Доммэ. Ты рохр — и этим все сказано. Кровь врагов, твоя ярость и магия этого мира пробудили в тебе новые возможности. В первом кровавом бою каждый рохр получал свое истинное имя не за отвагу и мужество, а за способности, которые даровали ему духи предков. Твоего деда звали Большим Змеем. Когда враги смотрели в его глаза, то впадали в транс. Даже не сопротивлялись, пока его когти рвали их на части. Это к нему однажды явилась Белая Виэйра и сказала, что если не уведет он стаю за Мареновы хребты, то погибнут все рохры. Все до единого. А если убегут, то спустя десять круголет подарит им пурга снежная принцессу с великим даром, которая поведет за собой армию света и вернет рохрам их дом.

— Она говорила о Вайолет? — вскинулся Доммэ.

— О Вайолет, — согласно кивнула Урсула. — А еще о Белом Призраке, имя которого Сангусу Темному назвали фойры. О рохре, чья кровь откроет Сумеречный Чертог. Я видела тебя сегодня в бою. Видела, как твой зверь появлялся из ниоткуда и растворялся, будто призрак. Ты и есть Белый Призрак, Доммэ. Ты — последний ключ от Сумеречного Чертога.

Доммэ тяжело сглотнул, недоверчиво уставившись на Урсулу.

— И как моя кровь может открыть Сумеречный Чертог?

— Сумеречному богу нужна кровавая жертва, — глухо провещала одэйя, и у парня на затылке поднялись волосы.

— Да к праотцам ваших богов с их Сумеречным троном. Я не собираюсь умирать им в угоду.

— Надеюсь, что этого и не случится, — вздохнула Урсула. — Я рассказала тебе все не для того, чтобы напугать, а чтобы ты был осторожен. Моргана коварна и хитра. Если она узнает о тебе, то попытается заполучить любой ценой. Нельзя позволить ей открыть последние двери.

— А закрыть две первые вообще как-то возможно? — нахмурился Доммэ.

— Только убрав ключевого игрока.

— Моргану?

Урсула кивнула, и рохр вновь впал в тягостную задумчивость.

— И как это сделать? Насколько я понимаю, она темная Хранительница. С ней даже одарину не тягаться.

— Сангус тоже был Хранителем, да и магом посильнее Морганы, — лениво повела бровью Урсула. — Однако ж и с ним справились.

От воспоминаний о мертвом леднике и о том, какой ценой светлому братству далась победа над темным магом, Доммэ передернуло. Сколькими магами, рохрами и людьми еще готова была пожертвовать Первая одэйя, чтобы добиться желаемого результата?

— Что, не нравлюсь? — поймав красноречиво говорящий взгляд парня, хмыкнула Урсула.

— Молод ты еще. Потому и не понимаешь, что лучше пожертвовать сотней, нежели загубить тысячи.

Доммэ промолчал, уставившись невидящим взглядом в темноту леса, а потом, резко повернув к Урсуле лицо, попросил:

— Пообещай мне, что если мы проиграем, ты не дашь мне попасть в плен к Моргане. Обещай, что убьешь меня раньше, чем темная колдунья пустит мне кровь для своего поганого ритуала.

Урсула помрачнела и, насупив свои седые брови, тихо выдохнула:

— Обещаю.

Тишину леса теперь нарушали только ночные шорохи, смутные и неясные как будущее Доммэ. Просидев в молчании еще какое-то время, рохр решительно поднялся на ноги и протянул руку Урсуле:

— Поднимайся, одэйя. Не время для отдыха. Надо найти Вайолет, одарина и брата.

Кряхтя и бурча, что старость не в радость, ведьма оперлась на посох, и Доммэ сокрушенно покачал головой:

— Не притворяйся, ты такая же старая, как я немощный.

— Ты вообще знаешь, сколько мне лет? — обиженно засопела Урсула.

— Расскажи это тем дриммам, которых ты сегодня своим посохом как серпом косила.

— Ну, тряхнула бабушка стариной, — проворчала одэйя. — Подумаешь… Так ведь и отдых мне заслуженный полагается. Ты б повез старушку на себе, а то ноги болят.

— Топай давай, — без всякого пиетета к ее возрасту и заслугам фыркнул Доммэ. — Не растаешь. Мне самому от зверя отдохнуть надобно. Бесится он. Охоты жаждет. До сих пор кровь чувствует…

— Гляди-ка, — насмешливо повела бровью Урсула, ускоряя шаг, чтобы не отстать от рохра. — Умнеешь прямо на глазах. Думать научился. Оно и правильно… Глядишь, от большого ума девок больше сильничать не будешь.

Доммэ резко остановился, и его пылающий яростью взгляд вонзился в насмешливое лицо одэйи.

— Ты… Да ты… Ведьма. Бьешь по больному. Думаешь, я не жалею о том, что сделал, каждую минуту?

— Жалеешь, — уронила Урсула и безжалостно добавила: — Только не о том твоя жалость. Не будет Вайолет твоей никогда. Уясни это в своей рохрьей башке. Не пара ты ей. Зверь может жить только со зверем.

— Да что ты в этом понимаешь?

— Да уж больше твоего. Век прожила.

— А кто ей пара? Темный? Ты для этого ее с ним отправила? — свирепея, прорычал Доммэ.

— Дурак, — гаркнула на него Урсула. — Одарин еще меньше, чем ты, ей подходит, только он, в отличие от тебя, это хоть понимает.

Раздраженно дернув головой, Доммэ ускорил шаг, и едва поспевающая за ним одэйя сердито треснула парня по спине клюкой:

— Куда летишь, пес дурной? На звезду смотри.

— Мне твоя звезда до одного места. Меня сердце ведет. Я всегда найду дорогу к Вайолет, где бы она ни находилась. Так было, есть и будет. Поняла, ведьма? И плевать я хотел на то, что ты об этом думаешь. Вайоли все одно будет моей.

Злой и раздраженный рохр шагал вперед, подхлестываемый ревностью и обидой, а много повидавшей на своем веку Урсуле виделся во всем этом откровенно недобрый знак. Уж слишком хорошо она знала, что ради любви мужчины совершают не только великие подвиги, но и самые большие глупости, зачастую стоящие им жизни.

* * *

Рассвет лил сквозь окна домика расплавленное золото солнечных лучей, и комната утопала в мягком рассеянном свете, ласково обнимающем лицо Вайолет, на губах которой играла улыбка еще не истаявшего сна. Удивительного, наполненного нежными прикосновениями горячих губ мужчины и теплом его объятий.

Какой-то далекий и неясный звук заставил девушку распахнуть глаза, чтобы с грустью обнаружить пустующее рядом на постели место Айта. Ладонь юной Хранительницы бережно коснулась вмятины на подушке, хранящей память о том, кто ее оставил, и сердечко девушки сбивчиво затрепыхалось в груди, растревоженное волной нежности, поднимающейся из самых глубин ее души.

Откинув теплое одеяло, она спустила босые ступни на дощатый пол, зябко ежась от его холодного прикосновения.

Натянув тонкую сорочку и накинув на плечи сложенную на сундуке куртку Айта, она вышла из спальной комнаты, растерянно ища взглядом в пустой светлице покинувшего ее одарина.

В очаге над огнем что-то интенсивно булькало, распространяя умопомрачительный запах, и желудок Вайолет жалобно заурчал.

— Кар-р, — громко и требовательно прозвучало где-то за дверью, а сразу за ним послышалось низкое и строгое:

— Тихо.

Удивленно вытянув шею, Вайолет выглянула в окно, обнаружив Айта сидящим на верхней ступеньке крыльца. Рядом с ним, смешно растопыривая крылья, прыгал чуть подросший вороненок, преданно заглядывая в лицо одарина и требовательно раскрывая рот.

Как только в нем исчезали брошенные Айтом зерна, птенец встряхивался и издавал похожий на хрипенье звук, словно пытался каркать, но теперь уже шепотом.

С улыбкой понаблюдав за происходящим, девушка, не выдержала и потянула на себя дверь. Прохладная свежесть утра сквозняком мазнула по голым ногам, тут же пробралась под одежду и остудила жарко полыхнувшие от смущенья щеки, стоило Айту резко повернуть голову, чтобы поймать Фиалку в капкан своего взгляда.

— Доброе утро, — не зная, что положено говорить мужчине после всего, что между ними произошло вчера, прошептала Вайолет.

Понимая, что тишину можно больше не соблюдать, вороненок радостно подпрыгнул на крепких лапах и визгливо каркнул, требуя продолжения кормежки.

— Нашел утром в лесу. Из гнезда выпал, — кивнул на него Айт и как-то виновато опустил голову. — Звери сожрут… Вот и принес сюда.

Вайолет закусила губу, спустилась по ступенькам и встала перед понуро сидящим мужчиной, вынуждая его обратить на нее внимание.

— Здесь холодно, — заметив ее босые ноги, просипел Айт. — Вернись в дом. Простудишься.

— Айт, — девушка ласково коснулась щеки одарина и порывисто вздохнула, стоило заглянуть в его глаза и прочитать в них отголоски тех чувств, что сейчас терзали мужчину. — Ты…

— Прости меня… — туго сглотнул он. — Я не должен был…

Испуганно накрыв его рот ладонью, Вайолет замотала головой, чувствуя, как на глаза набегают слезы:

— Не надо. Не обесценивай того, что между нами произошло. Это… это было прекрасно. Не смей жалеть о случившемся.

— О счастье не жалеют, Фиалка, — Айт закрыл глаза и мягко поцеловал ее пальцы. — Жалеют лишь о том, что оно не вечно…

Издав какой-то полный безысходности стон, одарин стремительно обхватил девушку за талию и резко потянул на себя.

Упав в его объятья, Вайолет плющом обвила Айта за шею, и дыхание враз стало ненужным, пока его поцелуи собирали с ее щек слезы, сладко терзали губы, делились нежностью и теплом.

— Чтобы ни произошло дальше, — обнимая ладонями лицо девушки, посмотрел на нее Айт, — чтобы я ни сказал и ни сделал, ты должна помнить, что это никогда не будет направлено против тебя. Просто верь мне.

— Я верю. Я знаю. Я люб…

Одарин закрыл рот Вайолет поцелуем, так и не дав закончить фразу, и она стала передавать ее смысл жестами — крепко обнимая мужчину и возвращая ему самые пылкие ласки, на какие была способна.

— Кар-р, — обиженно возмутился внимательно наблюдающий за ними вороненок, заставив на миг замереть, касаясь друг друга лбами.

Айт усмехнулся, пригладил растрепанные волосы Вайолет и грустно заметил:

— Он прав. Надо поесть. Там каша с мясом и грибами, наверное, уже готова.

Поднявшись вместе с девушкой, одарин внес ее в дом и, усадив на скамью подле стола, принялся хлопотать у очага, то и дело отпихивая ногой повсюду прыгающего за ним, словно собака, птенца.

Размочив в кружке с водой сухарик, Вайолет поманила птицу пальцем, и та, учуяв нового кормильца, радостно хлопая крыльями, побежала к столу.

— И как же тебя звать? — девушка ласково почесала клюв прыгающего вороненка и подхватила его на руки.

— Я назвал его Карбо, — Айт поставил перед Вайолет глиняную миску с горячей кашей, воткнул в нее ложку и сел рядом.

— Это что-то значит?

Одарин коротко кивнул и пояснил:

— На языке триктов это значит "уголек".

Безмятежно улыбаясь, Вайолет приласкала заинтересованно вытягивающего шею ворона и спросила:

— И что мы с ним будем делать?

На секунду Айт застыл, просто сраженный этим ее "мы". Оно звучало так, будто он и она были одним целым — счастливой семьей, которая, сидя за столом, советовалась друг с другом, решая какую-то повседневную проблему.

Это утро, ворон и завтрак за одним столом казались картинкой, срисованной из какой-то другой жизни. Нереальной. Потому что там царили любовь, гармония и покой. И одарину вдруг захотелось плюнуть на все, отгородиться от темного мира непроходимой стеной и остаться в этом доме навечно. Рядом с той, что делала его живым и настоящим.

— Смастерю гнездо и подниму его вместе с птенцом на козырек крыльца, а там его быстро найдут родители. Научится летать — вернется вместе с семьей в лес.

Вайолет погрустнела и вздохнула:

— Мы сегодня покинем этот дом?

— Да, — Айт поймал ладонь Фиалки, переплетая ее пальцы со своими. — Мы и так задержались здесь дольше, чем нужно. Нас ждут во дворце одэй.

— Понимаю, — тихо пробормотала Вайолет и уткнулась лицом в плечо одарина. — Обними меня. Там ведь тебе больше нельзя будет этого делать открыто.

— Нельзя. Я не хочу тебе навредить, — Айт прижал девушку к своей груди, понимая, что будет сходить с ума от невозможности прикоснуться к ней, а еще от тоски и боли, когда придется ее отдать светлому братству.

В этот миг на улице ярко вспыхнули линии магии, которыми одарин оплел весь дом, и где-то далеко послышался протяжный и пронзительный вой зверя.

Вскинув голову, Вайолет встретилась взглядом с взглядом Айта, и когда вой раздался снова, но уже ближе, с улыбкой прошептала:

— Небесные покровители. Это Доммэ. Жив. Он жив.

Птицей выпорхнув из объятий одарина, она бросилась к выходу и, слетев с крыльца, крикнула что было сил:

— Доммэ, я здесь.

Ветер эхом разнес голос девушки по округе, пряча его отзвуки в шелестящей листве вековых буков.

Айт, хмурясь, вышел из дома вслед за Фиалкой, легким жестом руки убирая созданную им магическую защиту местности.

Не прошло и минуты, как из-за укрытого деревьями спуска выскочил громадный рохр, молниеносно перекинулся в прыжке парнем и, не сбавляя скорости, подлетел к Вайолет, подхватывая девушку на руки, словно пушинку.

— Вайоли, моя Вайоли… — срывающимся голосом повторял Доммэ, заглядывая в ее сияющие глаза.

— Ты жив, Доммэ. Жив, — смеялась и плакала девушка. — Я так боялась больше никогда тебя не увидеть.

— Разве я могу умереть, когда так тебе нужен? Я тебя нашел, Вайоли. Я всегда тебя находил. Помнишь?

— Помню, — Вайолет мягко погладила ладонью колючую щеку брата и нежно коснулась губами его лба.

Парень вдруг дернулся, отстранился и замер, нацелив немигающий взгляд в лицо сестры.

В медовых глазах рохра плеснулся ужас, зрачки расширились, и крылья носа затрепетали, улавливая изменившийся запах девушки.

— Вайоли?..

Брови Доммэ высоко приподнялись и изогнулись в немом вопросе. Медленно опустив сестру на землю, он отшатнулся от нее, все еще не веря тому, о чем ему кричали звериные инстинкты.

Вайолет сглотнула, заметив, как стремительно меняется золото глаз брата на бронзовую темноту. Отчаянно замотала головой в попытке предотвратить беду, но было уже поздно.

— Темная тварь. Убью.

Из высоко поднимающейся и опускающейся груди парня вырвался угрожающий рык, красивые черты лица исказила злость. В одну секунду меняя человеческий облик на звериный, Доммэ взмыл в прыжке в воздух, атакуя одарина.

Ощерилась клыкастая пасть, вытянулись острые когти, готовые полосовать и рвать, и угрюмо наблюдающий за оборотнем Айт лишь коротко повел рукой, отбросив от себя разъяренного зверя сотворенной магией на десяток шагов.

Видя, как рохр вскакивает на лапы, готовясь к новому броску, Вайолет кинулась к Айту и, закрыв одарина собой, в отчаянии закричала:

— Нет, Доммэ. Не смей. Или убей и меня, потому что я люблю его. Люблю…

Зверь замер. Пристальный взгляд его желтых глаз остановился на тоненькой девичьей фигурке, льнущей к ненавистному чужаку так, словно важнее его ничего для нее на этом свете и не было.

— Я люблю его… — тяжело дыша, прошептала Вайолет.

По щекам девушки скатились слезы, заметив которые, рохр попятился назад и вдруг надрывно завыл.

Срываясь с места, он помчался прочь от причиняющей ему боль женщины, и летящее за ним вслед: "Доммэ, вернись" лишь напрасно сотрясло воздух да переполошило в кронах деревьев птиц.

Горько всхлипнув, Вайолет развернулась, спрятав мокрое от слез лицо на груди Айта, в мрачном молчании смотрящего в ту сторону, куда умчался Доммэ. Опустив ладонь на голову Фиалки, одарин нежно погладил темный шелк ее волос, прижался губами к макушке, а потом обнял крепко и бережно, понимая и ее боль, и безысходное отчаяние молодого рохра как никто другой.

— Чтоб тебя Смерагловы змеи за зад покусали, псина бешеная. Это ж надо заставить старуху по горам скакать, как бел…

Ворчание поднимающейся по горной тропе Урсулы оборвалось на полуслове, стоило в поле ее зрения попасть стоящим наверху Вайолет и Айту. Цепкий взгляд колдуньи, приобретая холодный блеск, бегло прошелся по замершей в объятьях одарина Фиалке, и глаза одэйи подозрительно прищурились, наливаясь льдистой синью.

— Что здесь происходит, темный? — проскрипела Урсула, тяжело опираясь на свой посох.

— И я рад тебя видеть в добром здравии, первая одэйя, — бесстрастно отозвался Айт.

Отступив от Фиалки, он с непробиваемым спокойствием выдержал многоговорящий взгляд старухи, и когда она сделала шаг ему навстречу, кивком головы указал на Вайолет.

— Помоги ей. Она ранена. Нога пробита стрелой, да и от хиоза еще досталось. И не стойте здесь, заходите в дом. А я пойду отыщу рохра.

Обогнув тревожно хмурящуюся волшебницу, Айт вскоре скрылся за деревьями, а в воздухе повисла тягостная тишина, в окружении которой Урсула и Вайолет мерились друг с дружкой выразительными взглядами.

— Ты что наделала, глупая? — просипела Урсула, разглядывая девушку так пристально, что Вайолет почудилось, будто старуха в попытке подтвердить свои подозрения не только залезла ей под рубаху, но и переворошила душу.

— И я рада тебя видеть, Урсула, — копируя манеру разговора Айта, Вайолет вскинула голову, не желая отвечать на поставленный вопрос. — Так ты поможешь мне, или обойдусь и так?

Одэйя болезненно поморщилась и тяжко вздохнула:

— Покажи ногу.

Приподняв подол рубахи, Вайолет продемонстрировала колдунье поджившую рану, отметив, что хоть и пыталась Урсула выглядеть суровой и непреклонной, но при виде пробитой стрелой икры в глазах старухи промелькнуло сожаление.

Протянув девушке сухую морщинистую руку, Урсула чуть помедлила, удерживая ладонь Вайолет в своей, а после, по-старушечьи сгорбившись, крепко обняла светлую Хранительницу:

— Спасибо небесным покровителям, что ты цела, детка.

— Я уцелела благодаря Айту, — тихо заметила Вайолет.

— И ему тоже спасибо, — кивнула Урсула.

— Ты обещала ему помочь.

Одэйя криво усмехнулась, стрельнув в девушку невеселым взглядом.

— Я свои обещания держу. Пойдем в дом, — тяжело опираясь на клюку, старуха поковыляла к крыльцу, и Вайолет ничего другого не осталось, как отправиться за ней следом.

* * *

Доммэ не смотрел, куда бежит.

Боль железными зубьями впивалась в сердце рохра, и чтобы не сойти с ума, ему надо было просто двигаться. На пределе собственных сил, чтобы ветер свистел в ушах, легкие разрывало от напряжения, а лапы не чувствовали под собой земли.

Он не хотел думать, потому что мысли делали только больнее. В них было тысячи "почему" и ни одного ответа. Хотелось выть. Долго, одиноко и бессильно. И будь сейчас на небе не солнце, а луна, Доммэ взобрался бы на самый высокий утес и выл бы на нее, пока не сорвал горло. Но перед глазами мелькали лишь поросшие мхом и корнями камни, да бесконечный лес, который впервые в жизни не доставлял мчащемуся по нему оборотню ни радости, ни успокоения.

Перемахнув очередное препятствие из кривой расщелины, возникшей на пути, рохр неудачно приземлился на край площадки из песчаника, и изъеденная временем и ветром порода посыпалась вниз, утягивая за собой не успевающего зацепиться когтями за выступ зверя.

Несколько раз ударившись боками об острые края камней, рохр завалился на дно неглубокого ущелья, пробив бедро тонким сломанным деревцем.

С трудом встав на лапы, он выдернул зубами из себя обломок и тихо зарычал, когда кровь хлынула из открытой раны. Она хоть и была серьезной, но не шла ни в какое сравнение с той, что нанесла ему своими словами Вайолет.

Я люблю его…

Доммэ не понимал.

Как и за что его Вайоли могла полюбить угрюмого чужака, который только и делал, что рычал на нее.

Всю свою жизнь Доммэ трясся над девушкой, пылинки сдувал, защищал и берег. Для кого? Для проклятого темного, который просто пришел и взял то, что ему не принадлежит?

Доковыляв до темнеющего в горной породе пролома, рохр потянул носом влажный и прелый запах пещеры, а потом, забравшись внутрь, упал на ее каменный пол. Ему нужно было отдохнуть и восстановиться. Серьезные раны у оборотней заживали дольше, чем царапины от укусов и когтей. Пить надо было только как можно больше, а воды поблизости не было.

Рохр несколько раз попробовал лизать влажные стены, но вскоре бросил это бесполезное занятие и, уложив морду на лапы, устало закрыл глаза, впадая в какое-то безразличное полузабытье.

Шорох гравия заставил его тревожно вскинуться. Странно было то, что звучал он не у входа, а где-то в темной глубине пещеры.

Собираясь с силами, пес поднялся с пола и, увидав того, кто появился из мрака, яростно зарычал.

В одном прыжке от него стоял рохр — черный, как сажа. Его желтые глаза жутко светились во тьме, и у Доммэ шерсть на загривке поднималась дыбом от самой нереальности происходящего. Из-за спины зверя бесшумно показался еще один, потом еще и еще… И все они в какой-то мрачной решимости смотрели на снежного оборотня, как будто ему, словно белой вороне, не место было в их темной стае.

— Когда груз собственных ошибок тянет ко дну только тебя, это плохо, но правильно…

Доммэ резко развернулся, услышав за своей спиной женский голос, но шокировал оборотня вовсе не он, а его обладательница.

Та, легенды о которой передавали из уст в уста, пели красивые колыбельные юным рохрам и слагали сказки, сейчас стояла рядом с Доммэ и смотрела в его глаза с грустью и укором.

Пальцы Белой Виэйры ласково опустились на лохматый лоб зверя, прочесав густую шерсть. Присев перед ним на корточки, она взяла в ладони морду рохра, и все его естество пронзило какой-то необычайной легкостью и ощущением счастья, словно любовь, которую излучала священная мать снежных псов, была осязаемой и материальной.

— Самое страшное, Доммэ, если за твои ошибки платить будут другие, те, кто верят в тебя и ждут помощи и спасения.

Непонимающе оглянувшись на безмолвных черных рохров, Доммэ обжегся об их горящие взгляды и, вновь посмотрев на Виэйру, растерянно моргнул.

Чего они все хотели от него? Что пытались сказать?

Женщина вдруг крепко прижалась щекой к его морде, шепнув на ухо:

— Беги, король призрачной стаи. Беги, иначе они все погибнут.

Сильный толчок в грудь на мгновение лишил Доммэ способности дышать, а когда он с шумом втянул носом воздух, то понял, что по-прежнему лежит на сыром каменном полу пещеры, а вокруг нет ни души.

Сон… Так это был сон? Но какой же яркий и реальный.

А может, все это было на самом деле? Ведь священная мать не принадлежит этому миру и является только избранным. Значит ли это, что он тоже?..

Вскочив на лапы, Доммэ мотнул мордой, и вдруг на память пришли последние слова Виэйры.

Страх костью застрял в горле, стоило подумать о том, что Вайолет грозит смерть. Ее жизнь была важнее его разочарования и обиды. Ее жизнь сейчас, как и все прошедшие двадцать лет, стояла для рохра надо всем.

Доммэ сглотнул, отгоняя от себя жуткую мысль, но как только он напряг мышцы, собираясь бежать, из темноты на него выплыли бесформенные тени.

Ничего подобного он в жизни не видел. Живые шевелящиеся клубки тьмы соединились в одну дымную кляксу, которая вдруг стала трансформироваться в женское лицо, совершенное в своей красоте. Можно было смотреть бесконечно на будто вылепленные рукой Рамха скулы, точеный нос, чувственные губы и завораживающие глаза — мистические, нереальные, гипнотически притягивающие взгляд.

— Как же долго я тебя искала, — нежно прошептали женские губы, складываясь в чарующей улыбке. — Иди ко мне, мой мальчик. Иди… Я подарю тебе блаженство и счастье…

Никогда еще Доммэ так не хотел познать женскую ласку, как в этот момент. Коснуться божественной красоты и раствориться в ней, забыв о боли и тревоге.

— Иди… мой хороший, — снова произнесла женщина, манящим взглядом заставляя рохра сделать первый несмелый шаг.

Она многообещающе улыбнулась, приоткрыла губы… и вдруг ее прекрасное лицо превратилось в колышущийся студень и вогнулось внутрь, словно по нему кто-то со всей силы ударил огромным кулаком.

Что-то жуткое и черное отбросило Доммэ прямо к выходу из пещеры, лопнуло с оглушительным хлопком, и из рассеивающихся сгустков тьмы стремительно вышел темный одарин.

Лицо красавицы превратилось во что-то невозможно уродливое и страшное, зашипев так, что у Доммэ заложило в ушах.

— Л-логар-р… тварь, ты мне ответиш-шь, — оскалилась фурия, необъяснимо расслаиваясь на три жуткие тени, но прежде чем они успели броситься на Айта, он волной магии выбросил Доммэ за пределы пещеры и предостерегающе крикнул:

— Беги.

Раздался чудовищный грохот, и ударная волна прозвучавшего в пещере взрыва отбросила рохра еще дальше. Вскочив на лапы, он с ужасом смотрел, как тяжелые камни заваливают вход в его недавнее убежище вместе с одарином внутри, а потом, совершив резкий рывок, прыгнул вверх, цепляясь зубами и когтями за толстые корни деревьев, которые лианами свисали со скальной стены.

В секунды перекидываясь человеком, Доммэ вскарабкался по корням наверх, но едва руки его коснулись шершавой поверхности каменного уступа, вновь обернулся рохром и на сумасшедшей скорости помчался туда, где остались Вайолет и Урсула.