ГЛАВА 9

Вайолет смотрела в спину покидающему поляну одарину, все еще переосмысливая то, что сейчас произошло.

В Ривердоле на праздники и гуляния молодые рохры часто устраивали силовые поединки, но ни на одном из них девушка не видела ничего подобного. За считанные секунды Айт вывел из строя всех ее защитников, продемонстрировав, как уязвима и беспомощна она на самом деле. Вайолет и глазом моргнуть не успела, как оказалась придавлена к земле тяжелым мужским телом. Сотни совершенно разных мыслей проносились в ее голове, пока она смотрела в глаза Айта, безошибочно угадывая, что в этот миг он, пытаясь проучить Доммэ, за что-то наказывал не его, а себя. Как бы внимательно ни прислушивалась Вайолет к голосу своего дара, ничего внутри даже не дрогнуло. Не чувствовала девушка исходящей от одарина опасности, а потому и нож вытащила у него из-за пояса только тогда, когда поняла, что мужчина сейчас ее поцелует.

Из всего произошедшего именно это было наибольшим потрясением.

В какой-то миг взгляд Айта утратил привычную холодность, и в нем появилось нечто совершенно неожиданное, обжигающе-горячее, отчего Вайолет стало колотить в лихорадочном ознобе. Руки мужчины вдруг осторожно обняли ее лицо, кончики пальцев зарылись в волосы, нежно поглаживая кожу.

Его прикосновение что-то сделало с Вайолет. Словно тысячи тлеющих искорок рассыпались по всему телу, наливаясь жаром, грозя вспыхнуть ярким пламенем и выжечь до белого пепла. Вайолет испугалась не Айта, а своей реакции на его, такие близкие к ее губам, губы. Это — как слишком долго смотреть на огонек свечи, понимая, что готова провалиться в мерцающий рдяными всполохами свет, а если решишься — сияющая красота тут же обернется гибельной болью.

Но самым ужасным было другое: вчера, когда почти точно так же на ней в Велесовом круге лежал Доммэ, Вайолет испытывала только страх и отвращение, и это так разительно отличалось от того, что творилось с ней сейчас. Темный одарин пробуждал в душе девушки что-то низменное и порочное, чего она о себе даже подумать не могла. Ей нравился его запах, тепло его дыхания на губах, тяжесть тела, повторяющего изгибы ее собственного, когда он жестко и бесстыдно вжимался в нее, заставляя дрожать от разливающегося внутри огненным морем томления. Он пугал и притягивал одновременно, как все непонятное и окутанное тайной. С этим как-то нужно было бороться, вот только как — Вайолет не знала.

Тряхнув головой в попытке избавиться от мыслей об Айте, девушка поднялась с земли и подбежала к сидящему на траве брату.

— Больно?

Приложив к его груди ладошку, Вайолет понимала, что самым болезненным ударом для Доммэ был не тот, что причинил вред его телу, а тот, что нанес неизлечимую рану его гордости. С тех пор, как старший сын короля Одра вошел в полную силу, не было в стае рохра сильнее и опаснее. Ловкий, гибкий и стремительный, он укладывал на лопатки даже вожаков кланов, а тут…

Рука Доммэ легла поверх руки Вайолет, прижимая к сердцу еще крепче.

— Как у тебя так получается, Вайоли? Одно твое прикосновение убирает боль, усмиряет ураган в моей душе, дарит счастье и радость…

— Не надо, Доммэ, — прошептала девушка, пытаясь выдернуть руку из его захвата.

— Прости меня, — ткнувшись губами в центр ее ладони, парень склонил голову, и Вайолет по старой памяти ласково погладила другой рукой русые вихры брата.

— Я уже не сержусь. Понимаю, что ты пытался сделать… — вздох получился вымученным и тяжелым. Никогда еще простые слова не давались Вайолет с таким трудом. — Думал, если я стану твоей женой, стая не позволит одарину меня забрать?

— Я просто боялся тебя потерять. А взять тебя в жены я мечтал с тех пор, как тебе исполнилось восемнадцать.

Доммэ поднял голову, и Вайолет ужасно захотелось куда-то спрятаться от его убийственно откровенного взгляда. Это было просто невыносимо — видеть и понимать, что между ней и братом больше ничего не будет таким, как прежде.

— Не надо, Доммэ. Это неправильно. Брат не должен говорить такое своей сестре.

— Ты мне не сестра, — упрямо возразил парень.

— Двадцать лет я считала тебя своим братом. Любила как брата, боготворила и почитала как брата, и из-за того, что в один момент весь мой мир перевернулся, я не стала чувствовать иначе. Ты и Кин — мои братья.

— Я тебе не брат. И люблю я тебя не как брат, — на шее Доммэ вздулись вены, и крик его вышел каким-то звенящим и отчаянным, разрывая сердце Вайолет пополам.

— Я прошу тебя, если ты меня действительно любишь — не мучай. Мне сейчас и так несладко, — выдохнула она.

Доммэ затих. Красивые черты его лица исказила гримаса боли, а в золоте его взгляда появилось что-то такое безысходное, что Вайолет захотелось плакать.

— Ты никогда не посмотришь на меня другими глазами? — горько спросил он.

— Доммэ, я не знаю, что со мной произойдет завтра. А ты говоришь "никогда"… Никогда — это очень долго. Я даже не уверена в том, что доживу до своего следующего дня рождения. Смешно… Теперь я даже не знаю, когда и родилась на самом деле.

Ладонь Доммэ накрыла губы Вайолет, не позволяя ей говорить дальше.

— Все будет хорошо, родная. Придет день, и мы все вернемся домой. И… спасибо тебе.

— За что? — девушка непонимающе повела плечами, и Доммэ светло ей улыбнулся:

— За надежду. Ты не сказала мне "нет".

— Доммэ…

— Молчи, — снова не давая Вайолет говорить, остановил ее парень. — И я тоже больше тебе ничего не скажу. Просто всегда буду рядом. Ты ведь позволишь?

Слезы, душившие Вайолет с самого начала разговора, все же прорвали плотину ее выдержки, и, обняв брата, девушка расплакалась у него на плече.

— А меня кто-нибудь пожалеет? — голос Кина над головами Доммэ и Вайолет прозвучал растянуто и болезненно. Да и выглядел выбравшийся из кустов младший брат, откровенно говоря, тоже не очень.

— Ты как? — тут же бросилась к нему девушка.

Кин поморщился, потирая ладонью правый бок.

— Паскуда темная, — сплюнул парень, озираясь по сторонам в поисках одарина. — Чтоб ему на ежа голым задом сесть. Все ребра мне пересчитал.

Лицо Доммэ озарилось мрачной злобой, а глаза недобро сверкнули.

— Ничего, он мне за все ответит…

— Доммэ, не смей, — мгновенно вскинулась Вайолет. — Ты ведь первый начал.

— Ты что, его защищаешь? — ужаснулся рохр. — Небесные покровители. Вайоли, ты ему веришь?

— Дело не в этом…

Вайолет смутилась под пристальными взглядами парней, чувствуя себя предательницей и преступницей. На самом деле она должна ненавидеть чужака, напавшего на ее любимых братьев, а вместо ненависти в сердце и голове царили только растерянность и сумбур. Немыслимо. Но каким-то образом она еще и находила оправдания темному одарину. Это не поддавалось объяснению и логике. Просто что-то глубинное и подсознательное сидело внутри Вайолет, убеждая в безопасности Айта и необходимости его присутствия рядом.

— Он показал нам наши слабые места, — кусая губы, поведала она братьям. — Может, некрасиво показал, но там, откуда он родом, видимо, по-другому не бывает. Мы не понимаем, что нас там ждет, а он знает точно. Вот и…

— В одном этот гад прав, — вынужден был согласиться Кин. — Нам нужно всегда держать ухо востро и научить Вайолет самообороне.

За спинами молодежи раздалось покашливание, очень напоминающее едкий каркающий смех.

— Ты гляди-ка, какой из темного хороший учитель получился, — как ни в чем не бывало сербая похлебку, сощурилась Урсула, а затем весело подмигнула рохрам. — Эк вас проняло. Того и гляди, поумнеете не по годам.

— Урсула, — укоризненно глядя на волшебницу, выдохнула Вайолет. — Ну почему ты такая? Разве сложно было предупредить Доммэ и Кина еще в Ривердоле?

— А я в лохматых соглядатаях не нуждалась. Сами к нам в охрану напросились, вот пусть и охраняют, а не ядрами с одарином меряются у кого больше да крепче.

От такой откровенной пошлости уши запылали не только у Вайолет. А понимая, что это камень в его огород, смутился даже Доммэ.

— Я просто ему не доверяю, — пытаясь оправдаться, пояснил он.

— Очень проницательно, — издевательски потянула Урсула, выловила в похлебке кусок заячьей печени и, смачно ею чавкая, сладко зажмурилась. — Замечательно, что не доверяешь. Так темный только что вроде именно об этом и просил. Нет? И кто из нас старый и глухой?

— Ты сама-то тоже не лучше нас выглядела, — вступился за брата Кин. — Бдительность потеряла, удар пропустила…

Старуха спустила рохра насмешливым взглядом с небес на землю, не прекращая жевать.

— А бдительность мне сейчас и не нужна, сынок. Пока через ледник не перейдем, мы с темным по одну сторону, а уж там — как руна ляжет. А за удар, мной пропущенный, одарину ответка не хуже прилетела. Думаешь, чего он в лес убежал?

— Не поняла… — напряглась Вайолет. — Я не заметила, чтобы ты его била.

— Силу по-разному прикладывать можно, — Урсула дружелюбно похлопала сухой ладонью по траве возле себя, и девушка послушно села рядом. — Можно грубо и топорно, как темный: налетел, разбросал, мордой в птичий помет всех ткнул — и доволен.

А можно изящно и точечно коснуться только пальцем и запустить разрушающую силу внутрь тела.

— Ты именно так и сделала с Айтом? — нахмурилась Вайолет.

— Угу, — запихнув в рот ложку, кивнула одэйя. — Я в него "клубком Шаймы" ударила.

— Шаймы? — переспросила девушка.

— Была такая великая волшебница, — прицокнула языком Урсула. — По части боевых заклинаний с подвыподвертом ей равных не было.

— А почему "клубок"?

— А потому, что заклинание начинает распускаться, как клубок — с каждым размотанным витком боль становится все сильнее.

Вайолет беспокойно оглянулась в ту сторону, куда ушел Айт, сглотнув какой-то горький осадок, появившийся во рту.

— Значит, темному с каждой минутой будет все больнее?

— До утдайни* мучиться будет, — довольная собой, улыбнулась Урсула. — У заклинания цепное действие, пока последний слой не развернется, уничтожить нельзя.

— Зачем? — Вайолет вскинула бровь, не понимая и не принимая метода волшебницы. — Ты ведь могла проучить его не так жестоко.

— А это чтобы век помнил, что яйца курицу не учат, — схватив посох, Урсула сердито ударила им оземь, подняв вокруг себя воздушный смерч, который утих так же резко, как и начался.

— Разве ты этому меня учила? — глухо проронила Вайолет. — Ты учила меня быть милосердной, видеть в каждом не самое плохое, а самое лучшее. Ты говорила, что добро всегда сильнее зла…

— Добру иногда приходится пускать в ход зубы и кулаки.

— И даже убивать?

Тяжело дыша, Вайолет смотрела в спокойное лицо одэйи, которую такой вопрос совершенно не покоробил.

— И даже убивать, — круто заломила седую бровь Урсула.

— Так чем тогда светлые отличаются от темных? — сдерживая поток клокочущего внутри негодования, поинтересовалась Вайолет. — Чем ты лучше темного одарина, светлая одэйя? По-моему, вы одинаковые.

Крутанувшись, девушка, сердито выбивая каблуками ритм, направилась в лес, раздраженно крикнув мгновенно бросившемуся за ней следом Доммэ:

— Не ходи за мной, я к ручью.

— Оставь ее, — устало подняла руку Урсула, остановив молодого рохра сетью сдерживающего заклинания. — Не мешай. Ей подумать надо. И делать это она умеет уж точно лучше, чем ты.

* * *

Серый камень притягивал взгляд, как магнит. Так бывает: смотришь на что-то совершенно бездумно, и словно проваливаешься в небытие. На какое-то мгновение глохнут звуки, меркнут цвета — и ты остаешься один на один со своими мыслями, тревогами и болью.

Первый страж темных врат привык к боли. Она была его кармой, неотделимой частью его сути. Она — единственное, что осталось в одарине от прежнего Айта. Человеческая боль… Нет, не физическая. Та, ломающая тело, такая мелочь в сравнении с рвущей на части сердце мукой. Нет спасения от беспощадной памяти, заботливо хранящей эту боль, как орудие пытки.

Глупая демонстрация силы обернулась против самого Айта, заставив вновь пережить тот проклятый день его жизни, когда все, на что он был способен — это смотреть и кричать. Безумно, дико, мечтая о том, чтобы собственный крик порвал легкие в хлам и дал захлебнуться собственной кровью. Что может быть страшнее для сильного мужчины, который чувствует себя бесполезным овощем, в то время как у него на глазах убивают его любимую женщину? Только воспоминания об этом.

Если бы только Айт не был таким самонадеянным и упрямым, если бы принял сторону тьмы раньше… Тысячи разных, ничего не меняющих "если" — и проклятая вечность, в которой ему предстоит с этим жить.

Глухо рыкнув, Айт со всей силы ударил кулаком в камень, раскроив костяшки и окрасив светлый гранит багровыми полосами. Раны мгновенно затянулись, но одарин ударил снова, получая извращенное наслаждение от вида собственной крови.

С тупым и остервенелым упрямством мужчина лупил огромный валун, разбивая твердую породу, собственные руки и видимость самообладания.

Пустая трата времени. Гранит быстро крошился, раны мгновенно заживали, а воспоминания никуда не исчезали.

Айт устал от бессмысленной борьбы с самим собой. Уткнув лоб в прохладную поверхность камня, он выдохнул и закрыл глаза. Пора идти дальше. Нельзя задерживаться слишком долго на одном месте. Глупые оборотни. Не хватало еще всю дорогу нянчиться с сопливыми мальчишками. Надо посмотреть, как они. И зачем он только согласился взять их с собой?

— Айт… — текучий, словно вода, голос мягкой волной прошелся по затылку, вздыбив на нем волосы. Спины эфемерно что-то коснулось, и мужчине показалось, будто его с головой окунули в ледяную прорубь.

Судорожно хватанув губами воздух, Айт резко развернулся, встретив кристально чистый взгляд фиолетовых глаз.

— Ты что здесь?..

— Я шла вдоль ручья и случайно тебя увидела, — Вайолет криво улыбнулась, пытаясь скрыть за улыбкой охватившую ее неловкость. — Извини, если помешала.

Помешала? Айт во все глаза смотрел на девушку и не мог понять, что происходит. Как он мог не услышать и не почувствовать ее приближения? И за каким проклятым светом тело вдруг стало легким, словно перышко? Куда, мрак ее за ногу, делась боль?

— Как ты это сделала? — настороженно прислушиваясь к собственным ощущениям, нахмурился Айт.

— Прости, я не понимаю… — Вайолет попятилась, внезапно сообразив, что идея подойти к одарину была совершенно нелепой. Надо было свернуть в другую сторону, как только его увидела. Но что-то неподдельно сочувственное всколыхнулось в груди, стоило посмотреть на его ссутуленную и привалившуюся к камню фигуру. Большой и сильный мужчина в этот миг показался Вайолет потерянным и невероятно одиноким.

Как наивно было так думать. Иллюзия развеялась, стоило ему повернуться. Все та же холодная каменность черт, высокомерно поднятая голова, и только во взгляде что-то новое — пугающе безумное.

— Как ты смогла уничтожить заклинание Урсулы? — Айт вернул себе прежнее самообладание и теперь препарировал девчонку взглядом, пытаясь угадать по ее мимике ответ на свой вопрос.

— Я ничего не делала, — Вайолет растерянно мотнула головой, а затем вдруг сказала то, что в здравом уме не посмела бы озвучить: — Мне просто тебя стало жаль…

— Что? — Айт сглотнул и буквально придушил в себе идиотское желание удивленно открыть рот. — Жаль?

— Я не люблю делать кому-то больно. Мне не нравится, когда кто-то причиняет боль другому. И мне жаль, что Урсула заставила тебя страдать.

— Небесные покровители… — Айт шумно выдохнул, в бессильном жесте закрыв ладонью лицо. — Все еще хуже, чем я думал. Тебя сломают, лесная фиалка, как только ты ступишь на земли Тэнэйбры.

Снизошедшее на Вайолет озарение было подобно солнечному лучу — яркому и теплому: в грубоватых словах мужчины сквозило такое понятное и человечное сочувствие. Не удержавшись, она улыбнулась:

— Лесные цветы крепче, чем кажутся на первый взгляд, одарин.

— Кто тебя отпустил одну? — не проникся ее оптимизмом Айт.

Темные глаза смотрели осуждающе и строго, так, будто хотели проделать в Вайолет дыру, и девушка обиженно поджала губы.

— Эти леса не таят в себе никакой опасности. К тому же Доммэ и Кин находятся поблизости.

— В Тэнэйбре нельзя находиться поблизости, там надо держаться рядом.

— Но мы не в Тэнэйбре.

— А там уже поздно будет объяснять тебе и твоим сопливым братьям, что к чему, — зло рявкнул Айт. — Возвращайся на поляну и не отходи от Урсулы.

Внутри Вайолет словно высушенный трут вспыхнул. Так резко с ней никто и никогда не разговаривал. Да и за что? А она, глупая, еще и жалеть этого грубияна вздумала. Да такие в жалости и вовсе не нуждаются. От них всю жизнь только другие плачут.

— Указывать, что мне делать и куда ходить — не надо, — звонкий голосок Вайолет эхом разнесся по округе.

С веток вспорхнули испуганные птицы, и одарин удивленно вскинул брови.

— Ты мне не отец, не брат и, насколько я поняла, даже не союзник. А если прислушаться к твоему же совету, то и верить твоим словам тоже не стоит.

Девушка демонстративно крутанулась, темные локоны волос вихрем взвились и упали ей на плечи, оставив в поле видимости Айта только гордо расправленную спину и то, что прилагалось ниже. Походка выдавала клокочущее в девушке негодование. Шаги получались крупными, резкими, словно она, вколачивая каблуки в землю, думала о том, что с таким же удовольствием хорошенько потопталась бы ими по Айту.

А Фиалка, оказывается, умеет кусаться? Так-то лучше. Жалеть она его вздумала… Пигалица.