6

Речь Тима повергла меня в шок с первых же слов, я удивленно посмотрела на него и застыла, стараясь не пропустить ни слова.

— Ваша честь, я наблюдаю за Евой уже на протяжении двадцати двух месяцев, и могу уверить, что никаких действий сексуального характера совершать она не могла по одной простой причине — Ева мизантроп! Причем это заболевание уже перешло в антропофобию, поэтому могу уверять, что если она и нанесла кому-то удары подковой по голове, то только потому, что ее принудили к этому, ей пришлось защищаться. Поясню, что представляют собой эти психологические проявления характера. Мизантропия — это отчуждение от общества, неприязнь к чужим людям, но хотя мизантропы проявляют общую неприязнь к человечеству в целом, они, как правило, поддерживают нормальные отношения с определенными конкретными людьми, правда количество этих людей обязательно будет ограниченным. Для мизантропов типичен тщательный выбор тех, с кем общаться и дружить. В круг их общения входят обычно самые близкие родственники и пара верных друзей.

— Скажите свидетель, у Евы Александровны это с рождения? — видно, как внимательно слушает судья, ему интересно.

— Э-ээм, нет! Ева приобрела эти черты характера около семи лет назад, когда упала с коня и стала инвалидом. Вы представьте — юная красивая и общительная девочка пятнадцати лет в одночасье становится инвалидом, ей приходится на длительное время покинуть общество своих сверстников, из друзей остается только Павел Зябликов, который отстает в умственном развитии… а после того, как ее не могут вылечить до конца, ее самооценка падает до нуля. Естественно Ева начинает сторониться людей, избегать общения со сверстниками, считая себя чуть ли не прокаженной. У нее со временем начинает развиваться антропофобия — человекобоязнь, которая сопровождается компульсивным поведением. Это навязчивые движения, приобретающими для пациентки защитный характер. Например, укрываться длинными волосами, чтоб не видеть чужих взглядов, опускать взгляд в пол, приподнимать плечи, чтоб казаться меньше. Уж поверьте, мизантроп и антропофоб никогда не будет заниматься заигрываниями, для них булку хлеба купить в магазине и то проблема. У Евы за прошедшие шесть лет сложился очень узкий круг общения, она до того научилась абстрагироваться от толпы, что не замечала уже никого вокруг, кроме необходимых людей, например, педагогов. Остальных для нее просто не существовало. Даже я смог пробиться в ее окружение только тогда, когда погиб отец Евы. Тогда ей понадобилась поддержка, усиленная стрессом. У меня имеются видео, где видно, как Ева бредет сквозь толпу, совершенно никого не замечая.

— Нет, видео не понадобится, я и так вижу, что вы правы. Потерпевшая чересчур спокойна, не отвечает на выпады противоположной стороны. Другая бы на ее месте уже скандал учинила. Спасибо за пояснения, у меня только один вопрос. Вы говорили, что Ева прячется за волосами, но у нее не очень длинные волосы. Как такое возможно?

— На этот вопрос мы вместо ответа предлагаем посмотреть одно весьма интересное видео, в котором ясно видно, куда подевались роскошные волосы прекрасной Евы! — снова встал прокурор, вертя в руках блестящий диск в целлофановой упаковке. Со стороны оппонентов послышались встревоженные возгласы и возня.

Поставили видео, шум затих, я тронула Тима за локоть, отрывая его взгляд от экрана телевизора:

— Ты чего наговорил на меня сейчас? Я что, психически больная?

— Ева, так нужно, дома объясню… сиди тихо, как и сидела… — прошептал он мне в ответ. Я тоже уставилась в экран, там было видно, как банкир разбил стакан об стену, как я стояла вся, сжавшись от неловкости, теребя в руках ремешок от сумочки.

Через полчаса судья собрался удалиться для вынесения приговора, я вздохнула с облегчением, неприятное мероприятие подходило к концу. Еще немного, и мы поедем домой, может Тим снова приготовит мне ванну с мыльной пеной…

— Подсудимый, Вам предоставляется последнее слово. Желаете сказать что-нибудь? — обратился судья к банкиру. Тот кряхтя поднялся, поправил костюм и посмотрел в мою сторону. У меня мурашки побежали вдоль позвоночника, какое-то нехорошее предчувствие появилось.

— Да, Ваша честь. Я раскаиваюсь, и хочу извиниться перед Евой, за своих охранников, за себя… Ева, я не буду больше преследовать тебя, живи спокойно. За твои вещи и документы я выплачу компенсацию, коня тоже оставлю в покое, он твой…

Я усмехнулась. Конь мой! Да он и так мой был! Стоило мне умереть и воскреснуть, чтоб до Сироткина это дошло. Ну хоть в покое меня оставит, и на том спасибо, спокойно выношу и рожу своего малыша, не оглядываясь по сторонам от испуга, что снова начнется стрельба. Я посмотрела на банкира. Тот смотрел на меня так, будто и правда сожалел обо всем, какая-то тоска была в его взгляде. Потом вздохнул и проговорил:

— За маму твою меня прости… не уберег я свою любимую Вероничку, сына не уберег, не рождённого…

Меня будто подбросило что-то, я вскочила с места, позабыв про костыли, даже про то, в каком месте нахожусь. От его слов я просто обезумела, неуклюже двинулась в сторону банкира. Тим обхватил меня за талию, не давая и шагу ступить, что-то говорил мне, но я не слышала его, видя перед собой только скорбное лицо своего обидчика.

— Не уберег, говоришь! Сожалеешь тварь!!! Убил мою маму, братика моего… да как после этого ты смеешь вообще вспоминать о ней?!! Никогда не прощу тебе ее смерти, никогда!!!

— Это не я ее убил…

— Ты!!! Ты нанял этих ублюдков!!! — я мотнула головой в сторону бывшего конюха, я вся горела от негодования и кричала, не слыша, как судья колотит деревянным молотком по столу, не чувствуя ничего, кроме бешеной ярости.

— Ты че гонишь! Это папашка твой нас нанял, а не этот! — Субботин тоже рванулся в мою сторону, желая докричаться до меня. Полицейские выкрутили ему руки и пригнули к столу, а он все вырывался и кричал что-то про моего отца.

— Еваааа!!! Успокойся, родная! Тише, тише малышка моя… — Тимоша сграбастал меня в кучу, не давая даже пошевелиться, шептал в ухо. — Подумай о ребенке, тебе нельзя так волноваться… ты же не хочешь навредить ему?

Слова любимого отрезвили меня, я и правда забыла о своем малыше. Тим усадил меня на место, вытирая бегущие по щекам слезы. Как и всегда его огромные шоколадные радужки успокаивали меня, я смотрела в них, затихая. Судья призвал всех к тишине, потом задал вопрос Субботину, попросив полицейских подвести его к трибуне:

— Как я понимаю, есть невыясненное обстоятельство этого дела? Свидетель Субботин, прошу пояснить ваши выкрики.

— Только не это! — выдохнул Тим возле моего уха.

— Ваша честь! Это обстоятельство не относится к данному делу. Свидетель Субботин проходит по другому делу, так вот это обстоятельство оттуда. — вмешался прокурор.

— Оно касается потерпевшую, как я понял? Значит будем разбираться. Рассказывайте, свидетель Субботин.

— Да чего рассказывать? Этот… подсудимый не нанимал нас убивать мать ее… ну, мать потерпевшей. Это ее отец нанял…

— Назовите по имени того, кто вас нанимал, и при каких обстоятельствах это произошло?

Я слушала, открыв рот, собираясь снова возмутиться на такую несправедливость. Они еще смеют моего отца обвинять! Совсем из ума выжили! Тимоша снова крепко обнял меня, почти крича шепотом в мое ухо, чтоб я не срывалась, чтоб успокоилась, что потом все мне расскажет. Но как успокоиться?

— Мы с охранником, с Юрасом бухали в конюшне, в бытовке. И тут приходит ее отец, Шатилов Александр… не помню, как его по батюшке. Пришел с пузырем, сам на ногах не стоит почти, ну выпили по одной. Потом он говорит, что его жена с этим пузо нагуляла по осени еще… — конюх кивнул в сторону банкира, тот сидел, опустив голову, плечи его подрагивали немного. — Еще сказал, что она уходить собралась к нему, из-за ребенка. Ну Юрас ему и посоветовал избавиться от малого, тогда может и не уйдет. Тогда мы стали план строить, как это провернуть. Решили напугать ее сильно, ну чтоб выкидыш приключился. Хозяин денег нам заплатил за работу. Хозяйка каждый день приходила в конюшни, следила за жеребыми матками, вот мы ее и подкараулили, хотели толкнуть пару раз, ну… чтоб скинула… а она драться с нами начала. Юрас разозлился и повалил ее на солому, стал одежду срывать… хозяйка ему всегда нравилась… Я оттаскивал его, но куда там… а я ее и пальцем не тронул, честное слово! Я здесь ни при чем! Потом он ее еще пару раз по животу пнул, и мы убежали, она не шевелилась, я подумал, что Юрас убил ее. Потом его менты повязали, он весь поцарапанный был, и одежа порвана. А я не поцарапанный и не порванный, потому что не трогал я хозяйку, честное слово… это отец ее нас нанял, я правду говорю!

— Да что вы его слушаете! Не мог мой отец такое сделать! — я снова вскочила со стула, Тим и прокурор удерживали меня, а я все билась и кричала, пытаясь доказать судье, что это все происки банкира, что он заплатил за ложные показания. — Это все он! Не мог мой папа так поступить … не мог… не мог… я не верю ни одному слову! Я не верю…

Черная пелена накрывала меня с головой, я уже не могла ни слова сказать, хватаясь за Тимошу. Воздуха не хватало, было ощущение, что я проваливаюсь куда-то, все крутилось перед глазами и плыло, а потом потолок стал опускаться на меня.

Очнулась от резкого запаха нашатырного спирта, вокруг меня маячили озабоченные и испуганные лица родных и друзей. Откуда здесь, в зале суда Дениска и Леля с Максом и Ритой? Ведь никого сюда не пускают. Человек в белом халате мерил мне давление, а Тим держал вату на сгибе моего локтя, укол делали, наверное. Огляделась, я лежу на скамейке, моя голова на коленях Тимоши, и мы не в зале, а в вестибюле.

— Суд закончился? — спросила я у Тима. Горло саднило и голос был хриплым.

— Нет, перерыв пока. Пока судья решение принимает. Если хочешь, то можем домой ехать, судья разрешил. У тебя ничего не болит? Живот не тянет?

Я прислушалась к ощущениям в своем теле, но все было нормально, нигде не болело и не тянуло. О чем я и сказала любимому. Он улыбнулся, погладил меня по волосам.

Мы вернулись в зал суда и выслушали приговор, Субботина там уже не было, да и сил у меня не было тоже, чтоб отстаивать свою правоту. Выслушивала приговор сидя, ноги совсем не держали. За мой расстрел охранникам банкира дали по восемь лет строгого режима, а ему самому пять с половиной. Сироткин равнодушно выслушал свой приговор, даже бровью не повел. Уверен, что заплатит деньги и выйдет вскоре на свободу.

Вернулись домой уже в шестом часу вечера. Состояние у меня было заторможенное, лекарство делало меня вялой и равнодушной. Но я не собиралась ложиться в постель и отдыхать. Мне нужна правда! Вся, до последнего слова! Не могу больше пребывать в неведении, правда все равно выползает наружу и получается это совершенно неожиданно… и очень-очень больно… Поэтому я созвала к себе всех, кого касается эта история. Всех, кто был неподалеку. Пришли Ольга Васильевна с Дениской, Тимоша сел рядом со мной на кровать. Не было только деда, но его я пока не собиралась звать к себе, выслушаю всех, потом решу. Это был мой личный суд, час правды.

— Ты чего удумала Евушка? Тебе отдохнуть нужно, зачем всех позвала? — встревоженный Тим заглядывал мне в глаза, поглаживая мою руку.

— Я хочу все узнать. Ну, кто мне расскажет всю эту историю. Всю! Ни одного слова не пропустив. Мы уже наломали дров из-за того, что вы утаивали правду от меня, а сегодня… сегодня я думала мое сердце разорвется от боли. Я жила в своем мире и, как оказалось ничего не знала о жизни моих родителей. Чего я еще не знаю? — я обвела всех взглядом, на подоконнике сидел притихший брат, рядом с кроватью на стуле бабушка, Тимоша нервно вздохнул и отошел к окну. — Ну что, братишка молчишь? Ты же хотел мне все рассказать?

— Может Тимоха лучше?

— Я расскажу! — бледное лицо Ольги Васильевны выделялось в полутьме комнаты, она в волнении мяла в руках носовой платок. Я удивилась, зачем же так волноваться, будто сейчас в обморок упадет. — Евушка, мальчишки всего не знают… а я тебе расскажу все, с первого дня…

— А может поужинаем сначала? Ева, ты сегодня не обедала, а тебе…

— Хватит скакать вокруг меня! Когда захочу, тогда поем! Сейчас я правду хочу, зачем ты уводишь разговор в сторону? — я с раздражением взглянула на любимого. Его желание уберечь меня переходит все границы, если бы я все сразу узнала, не попала бы в эту передрягу.

— Ладно. Рассказывайте Ольга Васильевна, ни слова не утаивайте. Действительно давно пора все рассказать, я всегда был против недомолвок. Я чуть не потерял Евушку из-за всего этого.

Ольга Васильевна вздохнула, потом уставилась куда-то позади меня, будто перенеслась в прошлое, даже взгляд затуманился.

— Я познакомилась с твоей мамой в роддоме. В тот день я родила мертвого сына… уже третьего… муж у меня был алкоголик, бил меня беременную, вот я постоянно и теряла детей, не дохаживая до срока. В этот раз доходила, но все равно… муж за три недели до родов замерз по пьяни, вдовой я осталась в двадцать шесть лет. Мы с Вероникой попали в одну палату, она тоже потеряла ребенка, как ей сказали, только двумя днями ранее. Общее горе помогло стать ближе. Я держалась, не впервой, а она рыдала второй день, я успокаивала ее, как могла. Ей только шестнадцать исполнилось, девочка совсем… на пятый день ее выписали, а меня еще через день. Когда забирала выписку из регистратуры, встретила Колю, дедушку вашего, он часто навещал дочь, я его знала. У него на руках был ребенок, я удивилась очень. Он позвал меня присесть на скамейку и все рассказал. Можно водички? В горле пересохло прямо…

Пока Тимоша ходил за водой я представляла свою маму в шестнадцать лет. Какая молодая! Совсем ребенок еще. Мне скоро уже двадцать два, и то я не ощущаю себя матерью до конца, постоянно вылетает из головы, что беременна. Только приступы тошноты напоминают.

— Коля не знал, что делать с ребенком, и я решила помочь. В деревне никто не знал, что у меня снова родился мертвый ребенок, поэтому не удивились, что я приехала из роддома с сыном. — Ольга Васильевна снова стала рассказывать, но мне пришлось перебить ее, видно из-за переживаний она позабыла упомянуть об некоторых значительных деталях.

— Вы забыли рассказать, почему дед забрал ребенка у мамы… почему сказали, что мальчик не выжил? Не волнуйтесь, дело прошлое, никто никого осуждать не будет… просто мне понять нужно, узнать…

Ольга Васильевна почти час рассказывала историю моей семьи, мы все молча слушали, не перебивая. Я слушала в первый раз, остальные, наверное, уже наизусть все знали, но сидели тихо. Тимоша присел рядом на кровати, обнял меня. Так легче. Я с благодарностью поглаживала его руку, прижимаясь спиной к такому теплому и родному телу.

История была непростая, получалось, что я совсем ничего не знала о своей семье, у меня даже впечатление создалось, что я пробыла всю жизнь в коме, очнулась, наконец-то… все не так и не то. Началось все с того, что в часть, где служил подполковником мой дедушка, пришли новобранцы, среди которых были два товарища, дружившие с детства — Саша Шатилов и Володя Сироткин. Яблоком раздора между ними стала моя пятнадцатилетняя мама, юная красавица. Моя родная бабушка умерла от воспаления легких, когда маме было девять лет, дедушка как мог воспитывал дочь, совсем один. И не углядел за ней. Мама отдала предпочтение молодому и веселому Сироткину, чем вызывала жгучую ревность у его друга, Саши Шатилова. Тот стал строить всяческие козни, препятствуя любви друга. Сироткин тоже стал ревновать, он перестал верить любимой Вероничке, благодаря сплетням, которые успешно распускал мой отец. Он стал бить мою мать, вымещая свою злобу. Вскоре она призналась Сироткину, что беременна от него, но тот не поверил, что ребенок его. Мама его на коленях уверяла, что между ней и моим отцом тогда еще ничего не было. Но он не верил ей, наказывая, оставлял синяки на ее теле.

Следы побоев увидел дедушка. Он был в гневе, даже разбираться толком не стал, просто сослал свою дочь в деревню к своей престарелой тетке. Через месяц Сироткина посадили за кражу. Пропали патроны со склада, все улики указывали на него. Когда до родов маме оставался месяц, к деду пришел мой отец, он рассказал, что любит мою маму, готов жениться на ней, несмотря на испорченную репутацию. Только ребенок был помехой. Вот он и предложил сказать, что младенец погиб при родах. Дед согласился, ведь другого выхода он не видел. Даже маму мою не спросили, хочет она замуж за нелюбимого, или нет. Все решили за нее. Cироткина к тому времени отпустили за недоказанностью, срок службы его уже закончился и он пропал из виду, даже не попрощавшись.

Бедная моя мамочка, она всю жизнь прожила в уверенности, что малыш ее мертв, а он сидел сейчас напротив меня и улыбался ее улыбкой… я никого не осуждала, разве я вправе? Глядя на заплаканное лицо Ольги Васильевны, я понимала, как тяжело ей было нести эту ношу в душе, считать себя отчасти виноватой…

— Евушка, я виновата… я очень виновата! Нет мне прощения, считай украла счастье быть матерью у другой женщины, совсем девочки еще… я могла бы уговорить Колю отдать Дениску, но при одной мысли об этом мое сердце разрывалось от боли…

— Не плачьте, Ольга Васильевна. Все правильно, мой брат вырос в любви и заботе. А что было бы, если бы вы его отдали? Мой отец его бы ненавидел и обижал… если не похуже чего, я теперь не считаю своего отца идеалом, открылись глаза. Дальше что было? — я взяла озябшую руку Лели и стала тихонько поглаживать, успокаивая.

— Дальше… через три года у нас с Колей родилась дочь, Аленка, чуть позже мы поженились, а когда вы уехали, он перевез нас в свой военный городок.

— Значит, у мамы есть сестра? У меня тетя есть? А где, где она?

— Она уже взрослая, живет в другом городе, работает стюардессой… постоянно в разъездах, по заграницам. Она хотела приехать, но мы решили, что тебе и так переживаний хватает пока. — впервые за последний час Леля заулыбалась, ее выразительные серые глаза заискрились любовью. — Алена приедет через две недели в отпуск, познакомитесь!

— Хорошо! А теперь расскажите, почему меня взялись охранять от банкира еще семь лет назад, просто мне не понятно…

— Все очень просто. Саша всегда поддерживал связь с твоим дедом, Вероника не знала об этом. Тебе исполнилось четырнадцать, когда Сироткин заявился в ваш дом, он уговаривал твою маму бросить семью, уйти с ним. Но она не захотела бросить тебя, стала прогонять его. Тут и ты вернулась из школы… он посмотрел на тебя, отметил, что ты выросла просто красавицей, вылитая Вероника. И сказал, что подождет года три-четыре, а потом заберет тебя себе, вместо Вероники. Твой отец бросился на него, но у того охранники… тогда Саша обратился к Коле, твой дедушка тут же вышел в отставку, организовал охранное агентство и приставил к тебе телохранителей. Ты может не замечала, но повсюду вокруг тебя крутились крепкие парни — ваш физрук в школе, охранники, сторож… и в академии тоже везде свои…

— Макс? — я стала понимать что-то, действительно ловила на себе настороженные взгляды, видела, как переглядывались охранники в академии, даже мой друг Максим Дронов тоже бросал на них встревоженные взгляды. Он постоянно был возле меня, будто оберегая.

— Да, и Макс. Он сын Владимира Михайловича Ласкина, только фамилию матери взял. Твой дедушка не снял охрану даже после того, как ты стала инвалидом… — вдруг Ольга Васильевна побледнела, будто напугалась сказанного, а Денис укоризненно на нее глянул.

В моей голове из обрывков фраз и видений стала образовываться картина, неприятная жутко, у меня дух захватило даже. «Ты не получила должного лечения», «ты вправе подать в суд на своего лечащего врача», «почему не сделали снимки тазобедренного сустава? Какие процедуры тебе назначали?» кажется, я понимаю, почему врачи оказались такие невнимательные! Им просто заплатили, чтобы они… не лечили меня! Я сделала вид, что не поняла неловкость всей ситуации, не хотелось расстраивать добрую женщину еще больше. Про остальное я теперь смогу узнать у Тимоши.

Обняв свою бабушку, я уверила ее, что не виню ее ни в чем, поблагодарила за рассказ о жизни моих родителей. И попросила не расстраиваться, дел конечно, много наворотили, но изменить уже ничего нельзя, поэтому нужно все забыть и жить дальше спокойно. Я видела, как разглаживаются виноватые морщины у переносицы Лели, как появляется улыбка в уголках встревоженных серых глаз. Она успокоилась, и то хорошо. Пообещала прийти завтра с вкусным обедом, на том и расстались, Дениска пошел проводить бабушку домой, а Тим отправился в кухню, разогреть нам ужин.