Глава 24

– Илья Иваныч, ты не подумай, что мы с Лизкой с каким-то умыслом сразу… – Антоха, выскочивший за мной на свежий воздух, выглядел искренне расстроенным и даже ежился так, будто ему то и дело за шиворот муравьев кусачих сыпали.

– Перестань, парень! – махнул я рукой. – Я не маленький и все понимаю. Спасибо, что взялся помогать вообще. Я, по чести признаться, реально-то и не представлял насколько вокруг Инки все серьезно заварилось. Прав ты – поотстал я от жизни в своих лесах, застрял в совковых еще представлениях о справедливости. А дела-то вокруг уже совсем по другим принципам вершатся, пофиг всем на правду и справедливость, когда такие барыши светят.

– Угу, – подтвердил Антоха, продолжая все же зыркать исподлобья виновато, что тот нашкодивший щенок-переросток. – Илья Иваныч, ты про отца моего тоже чего плохого не думай, лады? Он не рыцарь бескорыстный у меня, понятно, но если обещал, что женщину твою и Нюську деньгами от доли ее не обидит – это железно. Он в этом смысле принципиальный жутко.

Вот-вот, принципиальный, оборотистый, успешный и холеный, ухватистый и обходительный, не то, что я – леший одичалый. Говорит ладно и красиво – сразу видно – знает всю современную подноготную этих *баных бизнесов и везде имеет нужные знакомства и представление четкое как любую, казалось бы, жопу в свою пользу обернуть. Лебедушка моя на него чуть ли не открыв рот, как на спасителя, своего смотрела. Оно и правильно. Бабы они чего больше всего в жизни хотят? Безопасности, спокойствия, чувства защищенности во всех смыслах. Со мной Инка хоть и побежала-потянулась, но все равно ведь дерганная вся оставалась, каждую секунду беды ждала. А сюда приехали, и на тебе – полная уверенность, что все на лад пошло и точные советы и рецепты, как и что делать, чтобы все дерьмо закончилось. Даже главный груз с ее шеи Каверин старший походя будто снял. А я? Только и мог, что рядом молча сидеть и за руку держать. Сейчас уже чудится, что не держал, а цеплялся, как неудачник какой жалкий, что чует седалищем своим – уходит от него внезапная удача, ускользает сквозь пальцы женщина-нежность, и от этого внезапно и дышать нечем. Потому и пошел вон пройтись, вернуть себе хоть какое-то равновесие, пока лебедушка моя переговоры свои дальше вела с Кавериным и его подтянувшимся адвокатом.

– Лишь бы Инну все устраивало, Антох, и на душе у нее спокойно было, – практически отмахнулся я от парня и ускорил шаг, отрываясь от него и чуть не зарычал, заметив, что от дома ему на смену ко мне Гром прется. Погулял, бл*дь, успокоился!

Это что же, меня так ревностью внезапной придушивает, получается? Похоже на то. Поганое какое чувство оказывается! Вроде как кислоты щедро хлебнул с битым стеклом вприкуску. И самое херовое в нем, что чувствуешь себя каким-то быстро мельчающим, съеживающимся жалко что-ли в собственных же глазах, и стыдно за это. Потому как это же действительно позорище – начать в подобный момент вариться в своих заморочках. Вспомнить о своей ущербности тогда, когда твоей женщине нужно в тебе скалу чувствовать нерушимую, а ты, выходит, не скалой, а стеной из песка зыбкого оказался, что на нее же каким-то углом своей душонки и злишься, как на виноватую в чем-то. А в чем виновата она, если в этом раскладе ты некомпетентен и не обладаешь нужными ресурсами? Сразу представился себе эдаким мужичонкой – вечным обиженным мальчиком, что вечно мнят себя непонятыми и недооцененными всем миром, а зло за это срывают обычно на самых близких и беззащитных – матерях или женах, что чаще всего тянут их лентяев и неумех на себе сколько сил хватает. Аж передернуло от такой аналогии.

– И че, Горе, будешь круги вокруг дома наматывать, пока там этот хлыщ богатый в уши дует Инке твоей, а она на него, как на икону, бл*дь, смотрит? – едва догнав меня, вытошнил ядом Никитос.

Я молча развернулся и от души, со всей бурлящей внутри досадой въ*бал ему в челюсть. Гром грохнулся на спину прямо так, как и стоял, хоть и не вырубился. Лежал и зенками лупал, пока их на мне свести не смог.

– Понимание, наконец, у нас возникло, Гром, или еще пообъяснять? – спросил его, протянув руку.

Гром схватился за ее и поднялся, промолчав. Я отвернулся и пошел по садовой дорожке дальше, он поплелся рядом, чуть покачиваясь поначалу. Видать я его душевно приложил. Стыдно, конечно, немного, но, сука, достал он п*здюлей старательно выпрашивать.

– Дебил ты психованный, – наконец буркнул Громов. – А не был ведь таким до…

Я опять остановился и вперся в него обещающим новый освежающий мышление сеанс взглядом.

– Я вообще-то пришел тебя спросить, что ты делать намерен с этим всем дерьмом, а ты машешь тут кувалдами своими.

– В смысле?

– Горе, ты, бля, за ходом беседы следил или мозги отключились совсем, только и цеплялся за… хмм? Инку твою их с командиром домработница обвинила в говнище всяком. По факту – дала следствию мотив для обвинения. Инка говорит, что это все брехня чистой воды, но причин зло таить на нее у бабы той не было. Значит, оговор. Ты не считаешь, что пока этот красавчик холеный утрясать все будет с документами и на уровне своих бандитско-властных подвязок и свой гешефт оформлять, нам стоит эту домработницу найти и тряхнуть на тему за что она так с бывшей-то нанимательницей.

– Я об этом уже думал. Только это как-то стремно – женщину трясти, особенно если ее чем-то запугали или шантажируют.

– Херня, мужик! Если ее действительно чем прижали, то тем более надо выяснить – чем и помочь и ей, и тем самым Инке твоей.

Я пристально посмотрел в глаза другу.

– Ты правды доискаться хочешь помочь, Гром или же тешишь себя надеждой, что об Инке раскопаем гадостей каких? – впрямую спросил его.

Никитос лоб наморщил и нахмурился, но глаз не отвел.

– Брехать не стану, Горе, – меня любой расклад устроит, потому что я за правду. Оболгали красавицу твою безвинно, и мы до истины доищемся – супер. Но, если все не так совсем, я глаза закрывать на такое не стану.

Ну, что ты с этим бараном упертым делать станешь? И, главное, хоть и бесит, но по-настоящему отвернуться от него не выходит. Баран он баран и есть, но ведь честный, и не желал Никитос никогда никому в жизни зла из принципа, я же его знаю. Если вот так упирается рогом намертво – значит душа у него не на месте, и сомнения и подозрения грызут по-живому, а не дебильная вредность включилась. Я уставился в сторону дома, размышляя, и Гром истолковал мой взгляд по-своему.

– Илюха, че ты паришься, рядом с юбкой Инки твоей есть кому дежурить. Сторожить ее нормально будут, а тебе, как мужику ее, не дело сидеть на жопе ровно в пассивной охране, ожидая когда все другие сделают. Действовать надо, боец. А то… – У Никитоса явно аж свербело в одном месте снова высрать нечто по поводу того, что повестись моя лебедушка готова будет на того же Каверина, лощеного, влиятельного и состоятельного, смазливого и с рожей не покоцанной, как у меня. Но под моим тяжелым взглядом он прикусил язык.

А мне вдруг подумалось, что дело-то по-большому счету не в том, может твоя женщина повестись на более достойного и надежного или нет. А в том, что если ты эту женщину любишь, то сделаешь для ее безопасности все, что угодно, наизнанку вывернешься, без оглядки на чужое на нее влияние. Ведь хоть какой Каверин, и что он не сделай для Инны, моих чувств к ней это не поменяет уже. Это мое к ней, никого третьего в этом нет и не может быть, так что все мои терзания околоревностные – реально мелочь зряшная. И Гром прав – действовать надо, а не кругами ходить и страдашки в себе взращивать.

– Хрен с ним, но тогда если окажется, что Инка ни словом не соврала, то ты за все извинишься и больше ни разу рот не раскроешь, всю эту херь насчет черной вдовы и прочей ереси забудешь.

– Вякать больше не стану, если так, но думать мне ты перестать не прикажешь, Илюха. Время только покажет, ересь это или судьба у твоей Инки мужиков рядом с собой губить.

– Да и думай себе, хер с тобой. – отмахнулся я и решительно пошел к дому. Надо Инну предупредить, что уезжаем мы с Никитой.

Гром рядом разве что не вприпрыжку ломанулся и лыба довольная на роже – как щеки не треснут только.

– Ты чего так скалишься? – подозрительно спросил у него.

– Да задолбала меня эта муторная житуха в запасе. Болтаешься среди этих гражданских, как то унылое говно в проруби. Ни адреналина, ни дел реально достойных, – честно признался друг. – Вот тебе не обрыдло это?

– Нет, Никитос, у меня и в мирной жизни занятий хватало и обратно не тянуло. Это ты у нас, видать, авантюрист неисправимый и пожизненный.

– Ну, может, и так, – беспечно пожал плечами Громов.

– А могу я внести предложение насчет первого этапа осуществления нашего плана? – раздался из-за наших спин голос Каверина-младшего, и мы с Никитосом синхронно развернулись.

Антоха, оказывается, никуда далеко и не ушел и стал свидетелем момента наших разборок, не подумав и словом вмешаться. Говорю же – правильный пацан, хоть молодой и мажористый, но с пониманием. Сечет, когда помощь действительно нужна, а когда можно и рядом постоять, природой полюбоваться, пока мужики беседуют слегка жестковато.

– Нашего? – попытался насупиться ревниво Гром. – Пацан, мы не в бирюльки играться собираемся.

Дурило ты, Никитос, этот пацан уже продемонстрировал мне, что духом покрепче иных мужиков типа матерых.

– Говори, Антоха, – кивнул я.

– У нас в «Орионе» есть просто бесценный в смысле получения разнообразнейшей инфы человек – Андрей Федырыч Боев. Вот у меня и предложение к нему за помощью обратиться, чтобы не тыкаться в поисках впустую и не терять время зря.

– Дорого берет за помощь-то? – прищурился подозрительно Гром.

– Обижаете. Максимум, поляну с шашлыками ему и его информаторам накрыть придется. У нас в «Орионе» в принципе всяких рвачей и сволочных людей не держат.

– Звони своему Боеву, Антоха, – одобрил я его предложение.