Глава 25

Ника

— Привет, как раз тебя ждали. Все девчонки уже в сборе, — София обнимает меня в дверях.

Она решила устроить девичник перед родами. По ее словам, если новорожденный малыш будет хотя бы на половину такой же беспокойный, как его старший брат, у нее не будет ни одной свободной минутки, и мы все увидим ее только в следующем десятилетии. Когда мы проходим в гостиную, мне становится немного неловко о того, какая толпа здесь собралась. София пригласила не только меня, Юлю, и что ожидаемо, невесту брата. На диване также сидят жены Давида и Харлея. Я не знаю их и начинаю стесняться. Раньше с этим чувством мне помогал справиться алкоголь. Но теперь это в прошлом.

— Я принесла десерт к столу. Куда его поставить? Может, пока отнести на кухню? — вот и повод ненадолго ретироваться найден.

— Давай поставим сразу на стол, рядом с облепиховым чизкейком, который принесла Ева. Мой брат подсадил ее на этот десерт, — смеется она, взявшись за живот и охая.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спрашиваю с беспокойством в голосе.

— Да. Все отлично. Хочется поскорее увидеть малыша, — она похлопывает меня по руке. — Интересно, кто из нас следующей забеременеет?

Я замечаю, что при этих словах Юля опускает глаза и начинает разглядывать свои руки, лежащие на коленях. Она поделилась со мной, что у них с Никитой пока не получается забеременеть.

— Уж точно, это буду не я, — быстро перетягиваю внимание на себя.

— Почему нет? — спрашивает Анастасия? — Хочешь сначала сделать карьеру? — она понимающе кивает.

— Ээ… что-то вроде этого, — решаю ограничиться таким неопределенным ответом. Мне не хочется признавать, что я единственная среди них, у кого нет мужа, жениха или даже просто парня. Кто-то из них планирует свадьбу, кто-то рождение ребенка. У меня же в обозримом будущем не будет ни одного, ни другого. Потому что единственный мужчина, с которым я хочу всего этого, не хочет меня.

К счастью, за столом обсуждаются не только беременность и замужество. Разговор плавно перетекает от одной темы к другой, и ко времени десерта я чувствую себя полностью расслабленной. Ровно до того момента, как София произносит:

— Умм, Рома прав. Этот облепиховый чизкейк просто волшебный, — мычит она с блаженной улыбкой на лице. — Надо не забыть заказать в кофейне такой же для Ильи.

— Зачем? — я сразу же напрягаюсь.

— В знак благодарности.

— Благодарности за что? — допытываюсь, когда она не продолжает. Хотя я уже догадываюсь, что она имеет в виду.

— Мы все волновались за тебя. Илья единственный, кто смог до тебя достучаться, — она шумно сглатывает, опустив голову. — Я так за тебя переживала.

Когда я слышу, как она шмыгает носом, сама борюсь со слезами.

— Извини.

— Да, извиниться не помешало бы, — вмешивается Юля, очевидно опять припоминая, как я оставила ее в одном из худших баров города, в том, где даже женского туалета нет, и тот неудавшийся вечер в ресторане. — Если уж от кого и можно было бы ожидать подобного отчаянного поведения, так это от меня и Агнешки после того, как нас похитили, избили и чуть не изнасиловали. Если бы ребята опоздали хоть на чуть-чуть… — она запинается и быстро моргает. — Нас могли увезти в какой-нибудь притон и мучить там неделями, месяцами. И никто бы не нашел нас. Но я не сорвалась. Я пережила это. И даже Агнешка уже пришла в себя и постепенно возвращается к нормальной жизни. А ей это далось гораздо тяжелее, чем мне. В более юном возрасте такое тяжелее переживать. Да и сама она гораздо нежнее нас всех.

Никто в этой комнате не знает, что со мной произошло, но я чувствую себя так словно меня отхлестали по щекам. И, тем не менее, не понимаю, чего это Юля так разошлась? Если она злится из-за того, что не может забеременеть, это не мои проблемы.

— Мы все реагируем на происходящее с нами по-разному, — примирительно говорит Анастасия.

От этих слов я напрягаюсь еще больше. Когда я спросила Илью, откуда он знает психолога, которого мне рекомендует, он ответил, что она знакомая жены Харлея. А рекомендации Насти доверять можно. И что Аврора с Давидом остались очень довольны, приведя к этому специалисту Льва. Я и сама вижу, что она настоящий профессионал, и уверена, она никому не стала бы рассказывать подробности наших встреч, даже подруге. Скорее всего, Настя очень проницательна. Ведь она самая взрослая из нас и, к тому же, врач.

— Я, пожалуй, пойду. Мне надо еще это… постирать, — резко встаю из-за стола. — Извини меня еще раз, — обращаюсь к Юле. — За все. Провожать меня не надо, — это я адресую Софии, которая сидит теперь с бледным лицом. — Спасибо. Все было очень вкусно.

Я бросаюсь к выходу, прежде чем кто-то успеет среагировать. Я могла бы им все объяснить, но сейчас не готова к этому. И не уверена, что когда-либо буду готова. Во дворе я сталкиваюсь с Марком, идущим за руку с сыном, и Романом, несущим спящего малыша, почти такого же возраста как Максим. Хотя, что я могу об этом знать? Я плохо разбираюсь в детях.

— Ваши посиделки уже закончились? — спрашивает Марк.

— Нет.

— Тогда куда ты идешь?

— Мне надо… неважно, — кричу ему через плечо, не сбавляя шаг.

*****

«Мы можем увидеться?». Отправляю сообщение и жду.

«Я не могу сейчас», получаю наконец в ответ через несколько минут.

«Нам нужно поговорить. Это важно».

Я почти перестаю ждать, когда приходит еще одно сообщение. «Я в доме у «Беркутов» с Марком. Приезжай сюда».

Я разрываюсь, не зная, что мне делать. Вдруг Илья будет там? С другой стороны, я обещала себе, что ни один мужчина не будет влиять на мои решения. Я должна поговорить с лучшей подругой и должна сделать это прямо сейчас. Пока мой настрой не прошел. Весь вечер пятницы после бегства с девичника и всю субботу я места себе не находила. Проснувшись сегодня, вдруг ясно осознала, что хочу рассказать все Софии. Возможно, было бы правильнее поговорить с Юлей. Особенно четко я понимаю это после ее спонтанной речи у Софии в гостях. Был ли это крик души или просто обычное раздражение? Но моя самая близкая подруга с детства — София. И я хочу поделиться именно с ней. Пока я не передумала, быстро одеваюсь и выбегаю из квартиры. Будет там Илья или нет — неважно. Возможно, если я сейчас струшу, я больше никогда не решусь.

Завожу двигатель и направляю машину к дому, где живет мужчина, о котором все мои мечты.

«Я подъехала», пишу ей, стоя во дворе. Надежда на то, что она выйдет на улицу, и мне не придется общаться ни с кем другим, тает, когда она пишет в ответ «Мы в подвале, в спортзале. Заходи». Следом приходит сообщение с кодом от электронного замка входной двери.

— Извини, что я не вышла к тебе навстречу. Максим капризничает и успокаивается только, когда видит папу. А наш папа решил поспарринговать этим воскресным утром со своим лучшим другом, — она кивает головой в сторону, где Чили и Марк кружат на матах, разложенных посреди большого открытого пространства. Несмотря на то, что это домашний спортзал, оборудованный в подвале, по своей оснащенности он может посоперничать с лучшими фитнесс-центрами города. Я не большой поклонник спорта, но даже я это понимаю.

На парнях нет футболок, их кожа блестит от пота, и мне видно как под ней играют мускулы. Они не переставая двигаются по кругу, делая поочередно выпады, и, когда Марк поворачивается ко мне лицом, его широкая мускулистая спина исчезает из виду, и мне открывается татуировка на его груди, прямо под сердцем. Она состоит из каких-то замысловатых символов и цифр. Еще есть фраза, но ее трудно прочитать с такого расстояния. Интересно, у всех «Беркутов» есть татуировки? У Ильи нет ни одной, даже самой маленькой. А я изучила его божественное тело вдоль и поперек. Наверняка, он отточил его, занимаясь в этом зале.

— Он сделал ее, когда родился Максим, — доносится из-за спины голос Софии.

Она держит за руку сына, глаза которого с восторгом смотрят на папу. Неудивительно, что София так скоро снова забеременела. И что-то подсказывает мне, это не в последний раз. Клянусь, от этих парней можно залететь, просто глядя на них. Особенно когда они без футболок. С нотками ностальгии вспоминаю, как я пыталась заигрывать с Чили на предсвадебном девичнике Софии. Как будто в другой жизни. Сейчас мне не хочется этого делать. Нет, он по-прежнему неотразим. Но ответь он мне взаимностью сейчас, я бы совсем не вдохновилась этим.

Когда мой затылок начинает покалывать, я оборачиваюсь и встречаюсь с холодным взглядом Матвея, в котором сквозит презрение. Он неспешно уверенной походкой спускается по лестнице.

— Постепенно все ребята находят свои вторые половинки и обзаводятся детьми, — голос Софии отвлекает меня от мыслей, какого хрена Матвей на меня так пялится. — А ведь все началось с нас с Марком, — смеется она. — Давай поднимемся на кухню, ты хотела о чем-то поговорить.

Мы подходим к лестнице, и она обращается к нему.

— Матвей, ты не посмотришь за Максимом? — она указывает на малыша, все еще неотрывно наблюдающего за отцом.

— Да, без проблем.

— Ты не боишься доверять ему сына? — спрашиваю ее, когда мы поднимаемся на первый этаж.

— Нет. Почему?

— Он какой-то… агрессивный что ли.

— Всем «Беркутам» можно доверять, — отмахивается она. — Отец хорошо разбирается в людях. Я могу полностью положиться на всех его парней, — она по-хозяйски открывает холодильник и наливает нам обеим апельсиновый сок, пока я озираюсь по сторонам, гадая, увижу ли я Илью сегодня или нет.

— Ты не обижайся на Юлю за то, как она разговаривала с тобой. Ее можно понять. Их с Агнешкой похитила самая жестокая банда города. Ее чуть не изнасиловали. У меня мороз по коже только об одной мысли об этом.

— Я не обижаюсь. Я… хорошо понимаю ее.

— Что ты имеешь в виду?

Облизываю пересохшие губы и снова оглядываюсь. София наклоняет голову набок и вопросительно смотрит на меня. И тогда я понимаю, как эгоистично будет вывалить все на нее. Она ведь практически на сносях. А что если это как-то повредит малышу? Она только что подтвердила своими словами, насколько сейчас чувствительна.

— Да так. Ничего. Я, пожалуй, пойду.

— О, нет! — восклицает она. — Второй раз это не прокатит. И не говори мне опять про стирку или что-то в этом роде. Знаешь, что? Давай поднимемся в бывшую комнату Марка. Сейчас там никто не живет. Там мы сможем спокойно поговорить, и ты наконец перестанешь оглядываться.

На негнущихся ногах я поднимаюсь по лестнице, гадая, какая из этих дверей ведет в личную обитель Ильи. Мне хотелось бы заглянуть в нее и узнать, чем он живет. Какие тайны он скрывает ото всех? До жгучего трепета в груди мне важно знать о нем все.

Внезапно где-то за стенкой раздается нечеловеческий крик, оголяя мои нервы еще больше.

— Это Ара Кубинца.

— Что? — глухо переспрашиваю.

— Попугай. Не обращай внимания.

— Я надеюсь, он не мешает Илье по ночам, — бормочу себе под нос.

— О чем ты хотела поговорить? — тихо спрашивает София, как только за нами закрывается дверь комнаты. Она подходит ближе и пристально смотрит мне в глаза, уперев руки в бока.

Секундное колебание. Глубокий вздох.

— Я… со мной тоже…

— Нет! — София прикрывает рот рукой. — Нет! С тобой случилось это? — она кричит так громко, что я вздрагиваю. Мои глаза непроизвольно смотрят на дверь, пока я гадаю, слышен ли ее крик в спортзале. — Это был кто-то в одном из этих жутких баров, в которые ты ходила?

— Нет. Это случилось гораздо раньше.

— Но раньше ты училась в закрытой школе строгого режима, — по ее щекам бегут дорожки слез.

— Еще раньше… это был мой отчим, — я обнимаю себя руками, в попытке унять дрожь во всем теле.

— Что? Не может быть, — из ее горла вырывается громкий плач. Такой громкий, что мне кажется, сейчас сюда ворвутся все парни. А Матвей в своей грубой манере обязательно обвинит меня в том, что я довела Софию до слез. — Но как? Когда это случилось?... Почему ты не рассказала?

— Я была запугана. Мне было стыдно… это было бы мое слово против его. А он был большим лжецом и манипулятором. Он хорошо овладел искусством убеждения, вещая с кафедры.

Она оседает на колени прямо на пол, держась за живот и там громко всхлипывает, что я начинаю беспокоиться о ее физическом состоянии.

— София, с тобой все хорошо? — я опускаюсь рядом с ней. — Давай присядем на кровать, — беру ее под руки, вздыхая. — И потом, если бы я решилась рассказать, если бы мне и поверили, то начались бы допросы, медицинские обследования, судебные разбирательства… все бы узнали. Все смотрели бы на меня, как на жертву. Я бы не выдержала этого. Единственное, чего я хотела, просто забыть все это, — борюсь с подступающей тошнотой, внезапно осознавая, что мне не хватает воздуха.

— Дело не дошло бы до суда. Мой отец убил бы его раньше, — вытирая слезы со щек, говорит она жестким голосом. — Прости меня, я ведь не знала, — она обнимает меня, когда я сажусь рядом на кровать. — Как это вообще возможно? Как можно быть таким жестоким? Получается твоя мама тоже не знает?

— Нет. Я никому не говорила. Теперь знаешь ты. И Илья. Больше никто. Ну, еще психолог.

— Ника, мне так жаль… теперь я все поняла, — она отпускает меня и отклоняется чуть назад, чтобы посмотреть мне в глаза. — Ты ходишь к психологу? — ее голос становится мягче.

— Илья посоветовал мне.

На несколько мгновений мы замолкаем, и я шарю глазами по залитой ярким солнечным светом комнате. Слишком ярким для такого откровенного разговора. Но тишина не давит. Каким-то образом Софии удается сделать ее уютной.

— Ты рассказала ему, пока вы были в хижине? — когда я киваю, она продолжает. — Мы не говорили об этом раньше, но … что еще произошло между вами двумя, пока вы были там?

— Да ничего, — пожимаю плечами.

— Вас не было больше недели, — она недоверчиво смотрит на меня. — Одни, в лесной хижине. Я знаю, как это бывает, — она поигрывает бровями.

Разве я могу долго грустить, когда София рядом? Как хорошо, что она не стала жалеть меня, причитая и охая без остановки.

— Ну да, было, — вздыхаю, понимая, что отпираться бесполезно.

— И? — восторженно спрашивает она. Узнаю ее манеру.

— Мы вернулись.

— И что?

— Вернулись в реальность, — добавляю более твердым голосом. — Он… он похитил меня, вытащил прямо из бара силой…

При этих словах София понимающе улыбается.

— Перебросил через плечо и запихнул в машину?

— Да, — соглашаюсь.

— Ну, это понятно, — машет она рукой, как будто это совершенно обычное дело. — А дальше?

— Он заставил меня взглянуть на мою жизнь другими глазами. Илья действительно помог мне так, как никто другой бы не смог.

— Он тебе нравится? — когда я молча опускаю глаза в пол, она спрашивает. — И что теперь?

— Ничего.

— И тебя это устраивает?

— А у меня есть выбор?

— Конечно. Мы, современные девушки, должны действовать решительно, если чего-то хотим. Ты ведь хочешь его?

Я опять смотрю в сторону. Никогда еще я не хотела никого и ничего больше, чем Илью.

— Боже, — София опять прикрывает рот рукой. — Тебе даже отвечать не нужно. У тебя все на лице написано.

Ее доброта и пронзительная непосредственность не перестают меня удивлять.

— Иногда мне кажется, я неосознанно делала все, чтобы он или кто-то из «Беркутов» узнал, что я собираюсь в очередное злачное место в надежде, что он придет за мной. И он приходил. Каждый раз. Я представляла, что он делает это не потому, что Никита ему приказал, а потому что он мой герой. У меня совсем плохо с головой? Да? — теперь на моих глазах выступают слезы.

— Ты же влюбилась, — моя подруга прижимает руки к груди, и на ее лице появляется мечтательное выражение. София неисправимый романтик.

Но он не хочет меня. Все кончено. И я не буду бегать за мужчиной, что бы София ни говорила. Но я всегда буду благодарна ему за каждую минуту, проведенную вместе. И я искренне желаю ему счастья. Чтобы он встретил хорошую девушку, которая будет заботиться о нем. Нет. Это ложь. Если бы я увидела рядом с ним девушку, я бы захотела выцарапать ей глаза.

— Иди сюда, моя девочка, — София раскрывает объятия, и я не раздумывая вхожу в них.

— Нам обеим нужно умыться холодной водой. У нас заплаканный вид. Не хочу, чтобы твой муж рычал на меня из-за того, что я тебя расстроила.

— Он не будет, — отмахивается она, словно не знает, какой собственнический и оберегающий характер у Марка. — Погоди-ка, я вспомнила, — восклицает София. — Первый год учебы в универе. Сразу после новогодних праздников... ты стала прогуливать занятия, начала избегать встреч со мной. Ты отдалилась, — она шумно сглатывает. — Это тогда случилось?

— Да, — киваю. — Он сказал, что сделает больно тому, кто мне близок. И поэтому я… черт, если честно, я иногда сама не понимаю, почему не рассказала никому, почему позволила так манипулировать собой?

— Ты ни в чем не виновата. Неизвестно, как другая поступила бы на твоем месте, — София снова обнимает меня. — Спасибо.

— За что? — поднимаю на нее удивленный взгляд.

— За то, что рассказала сейчас. Давай-ка вернемся в спортзал. Мне нужно забрать Максима. Ему уже пора есть. Ты ведь не против туда вернуться? — она слегка наклоняет голову. — Как ты себя чувствуешь?

— Я… нормально.

— Точно?

— На самом деле мне стало легче от того, что я поделилась с тобой.

— Если тебе нужно будет поговорить, я всегда рядом. Ну, пошли! А потом приготовим что-нибудь вкусненькое для всех. Да, — смеется она. — Не смотри так удивленно. Я знаю, — София выставляет обе руки вперед. — Готовка и я — несовместимы. Но за последний год Аврора научила меня кое-чему.

Когда мы спускаемся в подвал, парни уже закончили свой дружеский поединок. И сейчас Марк держит боксерский мешок, висящий в дальнем углу зала, и негромко дает указания тому, кто наносит удары по мешку. Тому, чей силуэт я узнаю из тысячи.

Должно быть, Илья вернулся домой, пока мы с Софией были на втором этаже. На нем только спортивные штаны и красные боксерские перчатки. И пусть его спина не такая широкая, как у его товарищей, но его мышцы четко очерчены, словно вылеплены талантливым скульптором эпохи Возрождения.

Я застываю посреди зала, как загипнотизированная наблюдая за ее пружинистыми передвижениями босиком и методичными ударами по мешку, не в силах отвести взгляд.

Но я не единственная, кто наблюдает за ним. Рядом с ним стоит Матвей. И я вздрагиваю, когда он неожиданно ревет:

— Сильнее. Ты бьешь как девочка. Такими ударами ты только разозлишь противника.

Его грубый голос выводит меня из оцепенения. Я оглядываюсь по сторонам и кидаюсь наперерез Максимке, который, бросив игрушки на пол, направляется к гантелям, лежащим у стены в ряд. Они слишком тяжелы для того, чтобы он сдвинул их, но, те не менее, это все еще может быть опасным для ребенка.

— Иди-ка сюда, дружок, тебе нельзя туда, — подхватываю его на руки.

Должно быть, от волнения мои слова звучат слишком громко. В воздухе повисает мучительная тишина, когда все замирают и оборачиваются на меня.

Все. Кроме одного.