Глава 10

«Ее наказание станет моим искуплением.»

Сидни Шелдон.

Неделю спустя

Джером

Согласно наблюдениям криминальной психиатрии, большинство преступников испытывают нездоровую тягу к местам своих преступлений. Часто это связано с банальным желанием убедиться в отсутствии оставленных улик, но самые сдвинутые психопаты руководствуются совершенно иными побуждениями. Для них это место силы, вдохновения на новые зверства и возможность снова пережить испытанные ощущения. Для них выбранный путь — не более чем жестокая игра, которой они следуют раз за разом. Последствия не интересуют, важен сам процесс. Мы ничего не делаем просто так, каждое действие, даже самое импульсивное, несет за собой определенную цель. Маленькие дети шалят, чтобы вызвать реакцию взрослых. А взрослые, чтобы обратить на себя внимание общества, заявить о своём несогласии с установленными рамками, шокировать… или просто от скуки и ряда психологических отклонений.

Однажды в детском доме в России, когда меня в очередной раз поймали при попытке бегства, я заткнул в закрытом на ремонт туалете слив и включил воду. Я целый день возвращался туда снова и снова, стоял под дверями, ожидая увидеть растекающуюся из-под щели внизу лужу. Зачем я это сделал? Хотел выразить протест или отомстить? Сейчас уже не важно. Никакой аварии не случилось. Видимо, кто-то из рабочих вовремя закрыл кран. Меня даже не наказали, и шалость сошла с рук. Но были и другие… Безнаказанность всегда ведет к новым нарушениям порядка, законов, устоев. По нарастающей. Это неизбежно и закономерно. К сожалению.

Есть ли какой-то потаённый смысл, затерявшийся в глубинах подсознания, в том, что спустя много месяцев я вновь оказался в Чикаго, на территории заброшенного завода, у того самого полуразрушенного цеха с покосившимися воротами, где впервые посмотрел в глаза своей случайной жертве? Я не знал ее имени, не запомнил черты лица и цвет волос, но моя память сохранила ее взгляд. Растерянность. Неверие. Облегчение. Она словно выдохнула, успокоилась. Смирилась, глядя в глаза смерти.

Ее вины не было. Срыв сделки, в которой обвинили Зака и девушку, был организован мной. Я мог остановить Логана и Крауза, мог признаться и занять место девчонки. Но не сделал этого. Я не понес наказания, и моя совесть нашла миллион причин, почему я не должен казнить себя за случившееся. И да, вероятно, девчонку убили бы в любом случае.

«Я никогда не стрелял в людей», — сказал тогда ныне покойный Зак Морган. Да, не стрелял, но не всегда прямое попадание лишает жизни. Способов уничтожить человека бесконечное множество.

«Это не было убийством. Мы проявили милосердие», — чуть позже заявил мой заклятый дядя.

Тогда его слова и действия казались мне чем-то вопиющим, кощунственным, безжалостным, попирающим основы человеческого общества. Это случилось полгода назад или чуть больше.

Все изменилось.

Я никогда не стрелял в людей.

Но сегодня придется. И это никакое на хрен не милосердие.

Я просто должен….

Охрана, выставленная вдоль ворот с облупившейся краской, молчаливо расходится, пропуская меня внутрь. Немногословные и исполнительные, они не задают вопросов. В список должностных обязанностей не входит личное мнение в отношении тех или иных требований клиента. Я оставляю их снаружи, не нуждаясь в свидетелях и наблюдателях, и избавляя от косвенной причастности к событиям, которые совсем скоро станут еще одной вехой в моей непростой истории.

Мог ли я предположить, что окажусь здесь снова? В захламленном помещении, пропитанном сыростью и плесенью? Дизайнерский костюм, распахнутое пальто, грязный снег на ботинках. Перчатки, пистолет и сигарета. Новый вариант джентельменского набора. Под ногами скрипят песок и разбитые стекла, в углах копошатся крысы. Полумрак разрезает свет одной единственной лампы, свисающей с высокого потолка, с которого осыпается штукатурка. Ничего не изменилось с того момента, когда я был здесь в последний раз, кроме меня самого и девушки… совсем другой девушки. Не забившейся в угол случайной жертвы, а с хладнокровным спокойствием наблюдающей за моим приближением. Без сомнения, она знает, чем закончится наша последняя встреча, но я не вижу ни малейшего проблеска страха в бирюзовых глазах. Что это — железное самообладание, гордыня или уверенность в помощи своих покровителей? Или же новый виток хитроумного плана?

Ее взяли в аэропорту Цюриха, не встретив сопротивления, и доставили сюда без единой попытки к бегству, без слез и истерик. И у меня есть только «здесь и сейчас», чтобы выяснить причину ее равнодушия к происходящему.

Я останавливаюсь, когда между нами остается не больше десяти шагов. Ни волнения, ни напряжения, ни сомнения — ничего не осталось. Какой в них прок, если решение принято и не может быть обжаловано, отменено мольбами и оправданиями, которых я не услышу. Хочу ли я, чтобы она умоляла? В глубине души — да. Но Фей Уокер не из тех, кто сдается и признает вину, орошая щеки горькими слезами раскаянья. Чистосердечное признание не сработает, я и не жду его. Я пришел не для того, чтобы судить ее, слишком поздно. У меня на руках вынесенный приговор, требующий исполнения. И не имеет никакого значения, что будет после. Я готов ответить по всем выдвинутым обвинениям, если они возникнут. Жестокая игра подошла к своему логическому завершению, и не важно, какой будет цена за вырванную зубами победу. Я заплачу любую.

Фей молчит, склонив голову набок, и в напряжённой тишине вокруг нас есть свое особое звучание. Тягостное, тяжелое, горькое, траурно-скорбное. Она вся в черном. Короткое вульгарное платье, плотные колготки, туфли на высоком каблуке, на лице яркий макияж. И в ней сейчас нет ничего утонченного и изящного. Фей похожа на ту, кем является на самом деле. Из ее губ вырывается пар, на бледных щеках вспыхивают розовые пятна. Приподняв спадающее с плеч кожаное пальто, девушка запахивает его на груди и прижимается спиной к покрывшейся инеем стене. Куски штукатурки отваливаются, обнажая кирпичную кладку, и с грохотом падают вниз, поднимая облако белой меловой пыли. Не разрывая зрительного контакта, подношу к лицу сигарету, зажимаю губами и прикуриваю неспешно, глубоко затягиваюсь, позволяя едкому дыму наполнить легкие, и медленно выдыхаю.

— Я имею право на последнее желание и последнюю сигарету? — глубоким чувственным голосом спрашивает Фей. Его сексуальные вибрации все еще действуют на меня.

Все еще действуют.

Уголки ее губ вздрагивают, приподнимаясь в неестественно натянутой улыбке.

— Что-то одно, Фей, — отвечаю я. — Желаешь сигарету? — достаю еще одну из пачки. Она отрицательно качает головой.

— Хочу твою, — с ухмылкой заявляет она, улыбка становится вызывающей, пошлой. Я небрежно пожимаю плечами, делаю несколько шагов вперед и протягиваю ей свою сигарету, которую она берёт длинными красивыми пальцами. Я не видел Фей курящей. Ни разу. Она позволяла мне увидеть ту часть себя, которой никогда не существовало. Надо признать — Фей Уокер непревзойдённая актриса, и сегодня она сыграет заключительную роль. Жаль только, что все места в партере пусты, а я здесь не в качестве зрителя.

Между нами молчание и дым, и пропасть невысказанных бесполезных слов. Идеальное место для последнего крушения надежд, осыпавшихся растрескавшимися осколками, хрустящими под ногами. Я выбрал правильные декорации для финальной сцены. Не так давно она сказала, что у нас никогда не было шанса, но осознание истинности услышанных тогда слов пришло чуть позже, когда я прочел отчет, и Бернс одну за другой выкладывал фотографии на стол… Я ни за что бы не поверил, если бы не увидел своими глазами.

— Сколько у меня времени? — спрашивает Фей, нарушая фатальное густое молчание. Я бросаю под ноги окурок и достаю следующую сигарету.

— Пока не истлеет. Я не буду спешить, — мой взгляд опускается на ее пальцы, изящно сжимающие голый почерневший фильтр. Ее бесстрашие и уверенность вызывают легкое недоумение с примесью злости.

— И не будет никаких вопросов? — выгнув бровь, бесстрастно спрашивает Фей.

— Я знаю ответы на все, кроме одного. Но, если ты нуждаешься в исповеди, то пожалуйста, у тебя есть полторы минуты.

— У тебя будет возможность выслушать мою исповедь, Джером.

— Сомневаюсь.

— Поверь мне на слово.

— Никогда.

— У тебя нет выбора.

— Мне не нужны твои оправдания.

— Я не собираюсь оправдываться.

— Одна минута, Фей.

— Сражаться с женщиной — очень по-мужски, Джером, — саркастически произносит она. Я не собираюсь спорить. У нас слишком мало времени, чтобы тратить его на бессмысленные склоки.

— Ты не женщина, Фей. Ты чудовище, — сообщаю, прищурив глаза.

Она смеется хрипло, приглушенно, иронично.

— Он не придёт, Фей. Никто не спасет тебя, — произношу я резким тоном, и улыбка застывает на ее губах. В глазах цвета лазури мелькает растерянность и сомнение, пробиваясь сквозь стены самообладания. Всего мгновение, и она прячет неуверенность за толстым слоем льда.

— Ты бы не посмел, — недоверчиво качает головой, бросая фильтр под ноги. Я выпускаю колечки серого дыма, склонив голову к плечу.

— А я ничего и не сделал. Это ты убила его! — достаю из кармана пальто кольт, ощущая тяжесть убийственного металла в руке, обтянутой кожаной перчаткой. Фей медленно опускает на оружие свой взгляд. По-прежнему невозмутима. И когда наши глаза встречаются, мне даже кажется, что я вижу в них любопытство. У нее есть еще тридцать секунд, чтобы узнать официальную версию. — Из этого пистолета. Вы встретились здесь, чтобы обсудить свои планы, поспорили и не сошлись во мнениях. Спонтанная ссора, закончившаяся трагически для обоих. У Логана сдали нервы, его можно понять. Столько трагедий навалилось. Гибель сына. Скандал с дочками-наркоманками, крах бизнеса.

— Думаешь, что все предусмотрел?

— Его труп в багажнике автомобиля, — сообщаю я, ударяя кольтом по бедру. — Знаешь, ты ошиблась, Фей. Просчиталась. Я все-таки обошел всех, на кого ты работала.

— Нет. Ты заблуждаешься, — она качает головой, окидывая меня печальным взглядом, в ее голосе звучит сожаление.

— Тройная игра, Фей. Не надейся, что мне неизвестно, кто еще руководил твоими действиями. Ты все время ставила не на тех игроков.

Она вскидывает подбородок, и теперь я вижу в ее глазах подобие заинтересованности, сменяющееся пониманием, смирением.

— Он не боится смерти. Нельзя победить того, кто уже приговорен, — произносит опустошенным голосом.

— Я знаю.

— У тебя остался один вопрос. Последний.

— У тебя не осталось времени, — я показываю обуглившийся фильтр. Ее улыбка становится шире, соблазнительнее, взгляд глубже. Я снова вижу ту девушку, которую встретил на приеме сенатора. Вечность назад. На самом деле какие-то полгода. Она ослепила меня, свела с ума и сделала все, чтобы уничтожить. Почти справилась.

— Зачем? — вырывается у меня, прежде чем я успеваю понять, что снова поддался на ее провокацию. Фей приоткрывает полные губы, глубоко вдыхая, и сейчас я вижу проблески эмоций на красивом лице, боль в расширившихся от страха зрачках.

— Месть, деньги, расчет. Это твои варианты? Ни один не верен. Как бы дико ни звучало, но все, что я делала, было из-за тебя и отчасти ради тебя, — произносит она с настолько искренним выражением лица, что первые две секунды я пытаюсь вникнуть в смысл сказанных слов, решив, что ослышался. С моих губ срывается нервный смех.

— Хорошая попытка, Фей. Но Зак был прав, ты совершенно ненормальная.

— Мужчины любят безумных женщин, — не моргнув глазом, улыбается Фей и мгновенно меняется в лице. — Надеюсь, ты найдешь силы простить себя и защитить то, что тебе дорого. Я знаю, как ты ценишь семью. Не меняйся. Береги… — севший от холода голос срывается, задрожав. И прищурив глаза, я пристально смотрю в ее мгновенно посеревшее осунувшееся лицо.

— Ты говоришь мне о семье? Ты? — свирепо спрашиваю я, задохнувшись от лицемерия когда-то до безумия любимой женщины. Бирюзовый взгляд становится прозрачным, холодным, обреченным. — После того, что сделала с нами?

— Гектор умер счастливым, — неожиданно произносит она. — Есть люди, которые устали жить и не видят смысла продолжать. Их легко узнать по глазам, жестам. Возраст не имеет никакого значения, если не осталось ничего, за что можно цепляться. Удивительно, как он не узнал меня. Полумрак, парик и немного виски. Ему нельзя было пить, но он так хотел понравиться незнакомке.

— Заткнись, — стиснув челюсти, яростно бросаю я.

— Он был девственником, — продолжает сука с блуждающей улыбкой. — Представь себе? В восемнадцать лет. Ключевое слово был. Как и его сестра. Филли Бойл. Так нелепо проколоться мог только ты. И эта дурочка. Целомудренные дети детектива Спенсера, — Фей резко рассмеялась. — Мы портим все, к чему прикасаемся. Но я не сожалею, Джером. Невинных людей не существует, а на войне не обойтись без случайных жертв. Но Эбигейл не была случайной. Мне хотелось ее уничтожить, хотелось увидеть, как она страдает. Я слишком часто бывала на ее месте, пока от меня прежней ничего не осталось. И никто не рвался убивать за меня.

Я поднимаю руку, сжимая кольт, и наши вспыхнувшие взгляды встречаются. Она вскидывает голову, пытаясь выглядеть сильной, несокрушимой. Но я чувствую страх, он осязаем. Никто не хочет умирать молодым. И как бы Фей не силилась выглядеть уверенной и спокойной, она тоже не хочет. Мы запрограммированы на выживание с самого рождения, но любая система дает сбой. Только не в этот раз.

Сердце бьется оглушительно громко. Во мне нет сомнений, когда я взвожу курок. Ее глаза — бездонные океаны, охваченные штормом. Бушующие волны клокочут и пенятся, затягивая в свой омут.

Однажды мне приснилось нечто похожее. Сон, в котором я победил океан.

— Наверное, ей повезло больше, а я… я заслужила, — выдыхает Фей сквозь сжатые побелевшие губы.

Это правда. Она заслужила, но я еще помню, как любил ее, и как больно было вырезать собственное сердце, чтобы избавиться от яда, пропитавшего меня насквозь. Я еще помню, как верил, что Фей — мой единственный шанс на счастье. Я помню наши обещания, которые не сдержали, и первую неокрепшую любовь, которую предали.

Общее прошлое мелькает сейчас между нами сменяющимися горько-сладкими воспоминаниями, смазанными поблёкшими кадрами, пропитанными обманчивой страстью, разочарованием, несбывшимися мечтами.

«— Когда-нибудь мы уедем отсюда, Фей. Только ты и я. Купим домик на берегу океана, поженимся, ты родишь мне детей, и мы будем счастливы.

— И что это за чудесное место?

— Мы назовем его рай. Рай для Фей.

— А где оно будет?

— Какая разница, главное, чтобы вместе. Ты поедешь со мной?

Что из этого было правдой? Может быть, мы оба заблуждались. Или наивно верили, что день, когда не останется никаких преград, настанет. И будет свадьба, берег океана, просторный дом с распахнутыми окнами. И рай для Фей, такой, какой она нафантазировала.»

Я снова не сдержал своих обещаний. Ей есть в чем упрекнуть меня.

Никакого рая, Фей.

Тебя ждут в абсолютно противоположном месте.

Я спускаю курок, не отводя взгляда до самой последней секунды, удерживая ее в мире разрушенных иллюзий, улавливая в переливе эмоций облегчение, отрицание, сожаление и любовь. Как ни странно, любовь.

Я бы хотел сказать, что испытываю потрясение, скорбь, боль, но ничего нет. Пустота. Я забрал ее жизнь, но это слишком мизерная цена за то, что она со мной сделала.

Выпущенная пуля отбрасывает женское тело назад, впечатывая в стену. Идеально ровное отверстие. Никакого уродства. Аккуратная быстрая смерть в грязном полуразрушенном цехе. Я опускаю взгляд и слышу, как она падает. Это не страшно. Не больно. Мысленно я убивал ее сотни раз за последнюю неделю. Мысленно я пытал ее и разрывал на части каждую минуту, когда пускал в свои мысли.

«Надеюсь, ты найдешь силы простить себя и защитить то, что тебе дорого.»

Ты была чертовски права, Фей. Именно это я собираюсь сделать, когда разберусь с последним фигурантом грандиозной аферы.

Я выхожу на улицу, снимаю перчатки и достаю сигарету, давая своим людям знак к действию.

Я курю, глядя в голубое ясное небо. Холодные зимние лучи солнца слепят глаза. Иней сверкающим хрусталем блестит на деревьях. Я вспоминаю лицо Логана в тот момент, когда я направил на него дуло пистолета. Удивленное, недоверчивое. Ни слова не было сказано. Зачем? Он отступил к окну пошатнувшись и нервно рассмеялся, все еще не веря, а щенок взял и выстрелил в матерого волка. И сейчас молчаливые парни в черном вытаскивают из багажника его тело и волокут в заброшенный цех.

Конец истории. Или только начало?

— Готово, босс, — спустя какое-то время раздается за моей спиной спокойный сдержанный голос. Я оборачиваюсь, коротко кивая.

— Отличная работа, Брекстон. Осталось решить вопрос с Краузом.

— Не волнуйся, его уже взяли. Вывезут за город и позаботятся, чтобы никто не нашел, — спокойно сообщает Рони.

— Уходим, — сухо бросаю я, жестом приказывая разойтись по машинам. И в тот момент, когда открываю дверцу бронированного джипа, из-за поворота на подъездную дорогу выруливают три одинаковых черных БМВ и быстро движутся в нашу сторону. Щурясь от прямых лучей неласкового солнца, я наблюдаю, как приближается мрачный кортеж.

— Уезжайте без меня, я остаюсь. Вас не будут преследовать. Им нужен только я, — обращаюсь к всполошившимся парням. Брекстон неуверенно стоит, глядя на меня из-под сдвинутых бровей. На суровом лице упрямое выражение.

— Проваливайте, я сказал, — безапелляционно приказываю я. — Быстро.

— Босс… — Брекстон делает шаг вперёд, продолжая сверлить меня тяжелым взглядом.

— Вон! — кричу я.

Рони, сделав над собой усилие, отворачивается и командует остальным садиться по машинам. Я слышу, как хлопают двери и с ревом заводятся моторы, и через минуту остаюсь один в дорожной пыли, поднятой шинами умчавшихся джипов. Продолжаю дымить сигаретой, не двигаясь с места. Слегка расставив ноги, приподнимаю ворот пальто, выдыхая серое облако никотинового дыма.

Первый БМВ останавливается в десяти метрах от меня. Я знаю, кто внутри. Во мне нет тревоги или страха, скорее глухое раздражение. Я не закончил, и это все, что меня волнует в данный момент. История всегда повторяется. Блюстители порядка и защитники человеческой жизни никогда не появляются вовремя. Рано или поздно, но не тогда, когда в них нуждаются.

Ни один из федералов не выходит, тонированные окна наглухо закрыты, иней блестит на черных глянцевых крышах автомобилей. Я докуриваю сигарету и бросаю под ноги в грязный снег. Твердыми, уверенными шагами подхожу к ожидающему меня БМВ и, открыв дверь, сажусь на заднее сиденье рядом с агентом Бернсом. Он делает знак водителю трогаться, и автомобиль резко срывается с места. В салоне душно, пахнет кожей и лимонным кондиционером. Бернс смотрит прямо перед собой, сложив руки на коленях, я — в окно.

— Даже наручники не наденешь? — нарушая тягостное молчание, спрашиваю я.

— Мы оба знаем, что тебе некуда бежать, — бесстрастно отвечает Бернс. Я не спорю, признавая его правоту. — Это было глупо, Джером, — жестким суровым тоном говорит он, и я снова молчу, только усиливая его раздражение. — У нас была договорённость. Ты нарушил все условия.

— Я не мог ждать, — коротко отзываюсь я. — И у меня не было никаких гарантий, что ты сдержишь слово. Они могли уйти в любой момент.

— Уголовные дела возбуждены…

— Просто слова, Бернс. Никаких действий.

— Ты организовал пожар в «Медее Фарм», спалил все лаборатории, включая оформленные на подставных лиц, и уничтожил архивы со всеми исследованиями и разработками, — обвинительным тоном зачитывает список моих недавних деяний Бернс. Я небрежно пожимаю плечами.

— Не понимаю, о чем ты. Бытовое возгорание в первом случае и неосторожность персонала в остальных. Ты же знаешь, как сложно сейчас найти ответственного и квалифицированного сотрудника, — с иронией вздыхаю я. — К тому же, я уверен, что ты проверил мое алиби на время заявленных событий.

— Не ты лично, Морган. Мне сложно представить тебя, бегающим по цехам завода с канистрой бензина.

— Докажи, что я причастен, — равнодушно бросаю я, поворачивая голову. Бернс на удивление сдержан, на его лице выражение холодного любопытства.

— Мне есть за что посадить тебя на пару пожизненных сроков и без доказательств твоего участия в пожарах, — лаконично сообщает он.

— Я представлял задержание на месте преступления несколько иначе, — хмыкнув, замечаю я. Агент приподнимет бровь, криво улыбнувшись.

— А кто сказал, что ты задержан?

— Мне нечего тебе предложить, Бернс. Все данные по Купидону уничтожены. Могу дать денег, но ты же не возьмешь.

— И много денег? — ухмыльнувшись, поинтересовался Бернс. — Мне просто интересно, сколько стоит пара пожизненных сроков.

— Я президент пока еще действующей корпорации. Так что в материальном плане проблем не возникнет. Кертис как-то вышел из тюрьмы в свое время, — напоминаю я.

— Его осудили на двадцать пять лет, — уточняет Бернс. — И Кертису было что предложить. Ты наломал дров, парень, и сильно расстроил мои планы. Однако мы все еще можем быть полезны друг другу.

— Сомневаюсь, — скептически огрызаюсь я. — Если ты думаешь, что я сохранил состав волшебных таблеток, чтобы торговаться с ФБР, то ошибаешься.

— А ты уверен, что все подпольные лаборатории уничтожены? — бросив на меня пронзительный сканирующий взгляд, спрашивает Бернс.

Я утвердительно киваю. Получив доступ к теневой деятельности Медеи, первое, что я сделал — это зачистил все, что было связано с Купидоном.

— А те партии, что уже разошлись?

— Поднимутся в цене, — пожимаю плечами. — Потом исчезнут. А зависимые или излечатся, или найдут другой вариант доступного кайфа.

— Может, расскажешь мне, что в нем такого. В этом Купидоне?

Я отворачиваюсь к окну, вспоминая, как много раз задавал подобный вопрос самым разным людям. И у меня до сих пор нет окончательного ответа. Он гораздо глубже, чем сухие цифры и формулы лабораторных исследований. Мы что-то потеряли на пути эволюции и ищем способ вернуть недостающий элемент, чтобы снова почувствовать себя цельными. Но мы не знаем, где искать и что именно, и поэтому так часто ведемся на подмену, имитацию. Наверное, поэтому так много в мире людей, страдающих зависимостями, потерявших цель, ориентир и совесть. Мы хотим покупать, не затрачивая усилий, используем легкие пути и наивно полагаем, что деньги и власть способны дать нам желаемое. Но Даниэль Морган забыл о самом важном: в африканском племени, спрятанном глубоко в джунглях, откуда он привез рецепт Купидона, деньги и власть не имеют никакого значения. Главная причина краха Купидона в жадности и нежелании прилагать собственные усилия, чтобы испытывать настоящие эмоции, не подменяя их на фальшивую имитацию.

— Сначала он дарит счастье, подъем энергии, ощущение влюблённости, а потом отнимает волю и разрушает разум и тело. Ты попробуй представить, что год, два, три и больше находишься в состоянии эйфории, когда гормоны зашкаливают, а эмоции удерживаются на постоянном взлете. Прыжок с парашютом длиной в полжизни — каково это? Как долго организм выдержит подобный всплеск? Они перегорают — пленницы Купидона. Кто быстрее, кто чуть позже, но это происходит, а потом не остается ничего, кроме безумия или смерти.

— А как насчет наркотических дженериков? Мне довелось сталкиваться с девушками, находящимися под их воздействием. Впечатляюще, — ухмыляется Бернс.

— Эффект Имитации наступает быстро, в зависимости от дозировки, задействует в основном сексуальную сферу, действует недолго и вызывает быструю зависимость. Это тяжелый наркотик, подавляющий разум уже во время первого приема. Купидон же на первых порах оказывает позитивное воздействие, усиливая имеющиеся умственные и физические способности. И в этом его опасность. В постепенном привыкании, переходящем в практически неизлечимую потребность.

— И ты даже пару упаковок себе не оставил? — с хитрой усмешкой пытается выяснить Бернс. — Ситуации в жизни бывают разные, — поясняет он в ответ на моей недоумевающий взгляд. — И если разумно использовать…

— Использовать больше нечего, — жестко напоминаю я. — Ты задал все свои вопросы? Если нет, то поторопись. Потом мы будем общаться только в присутствии адвоката.

— Ты так торопишься в тюрьму? А как же беременная молодая жена, брат-инвалид? — с деланным равнодушием интересуется Бернс.

— Они будут обеспечены всем необходимым, — отвечаю сквозь зубы.

— А другие варианты не рассматриваешь?

— Например?

— Сотрудничество.

— Мы уже выяснили, что мне нечего тебе предложить.

— Не скажи, — ухмыляется Бернс, складывая руки в замок. — Ты действующий президент корпорации — твои слова. Пожар на заводе финансово пошатнет положение Медеи на рынке, но не уничтожит.

— Ты говорил, что уголовные дела против членов правления возбуждены. Ты дал мне слово, что Моро сядет в тюрьму.

— Ты тоже кое-что мне обещал, — пожимает плечами Бернс. — К тому же, у тебя были свои планы на Моро, или я ошибаюсь?

— Я здесь, как видишь.

— Но по-прежнему без наручников. Если бы ты был задержан, мы бы сейчас с тобой не говорили, Джером.

— Что ты хочешь? — потеряв терпение, яростно спрашиваю я.

— Сотрудничество, — повторяет Бернс.

— Цель?

— Мне нужны связи корпорации. Все до банального просто, Джером, — с улыбкой произносит Бернс. — Медея сотрудничает с таким гигантом, как Триада, подмявшим под себя Нью-Йорк и всю Калифорнию. Как поговаривал Логан Морган: «Миром правят транснациональные корпорации», и частично он прав. Нет смысла уничтожать то, что можно взять под контроль. Отстреливаешь одного паразита, появляется другой. Или ты думаешь, что с уничтожением Медеи мир сможет спать спокойно? У нас есть шанс повлиять глобально на ситуацию с организованной преступностью, которую давно уже взяли под свое чуткое руководство такие корпорации как Медея, Триада и другие. Образуя тандемы, они усиливают свою власть и влияние.

— Что произойдет в случае моего отказа? — задаю вопрос, когда Бернс заканчивает свою пламенную речь.

— Ты пойдешь под суд, получишь свой срок, а я найду другого человека, готового понять, что именно я ему предлагаю. Твой приёмный отец всю свою жизнь пытался изменить мир к лучшему. Но не успел. Сейчас ты можешь продолжить его дело. Или его жертва была напрасной?

— Это шантаж, — резко отбиваю попытку сыграть на моих чувствах к Стивену Спенсеру.

— В большой игре иначе не бывает, Джером. Мы с тобой знаем правила.

— Я ненавижу правила.

— Это я тоже понял. Но я готов дать тебе время подумать и закончить то, что ты начал, в качестве жеста доброй воли.

Вскинув голову, я хмуро смотрю в непроницаемое лицо Бернса.

— Ты дашь мне убить Моро? — недоверчиво интересуюсь я.

— Уверен, что ты не станешь этого делать, — небрежно повел плечами Бернс.

— Мне придется, раз нет никаких готовящихся дел против него. Это дело совести и чести.

— Ты еще больший энтузиаст и мечтатель, чем Кеннет Грант. Но должен тебя разочаровать. При всем желании, Моро не сможет предстать перед судом.

— Я передал тебе достаточно улик, документальных фактов и доказательств его преступлений.

— Да, достаточно, — утвердительно кивает Бернс. — Но есть проблема, Джером. Квентин Моро не доживет до суда. Рано утром его доставили в реанимацию онкологического отделения. Врачи дают ему неделю. Может, меньше. Ты опоздал со своей местью.

— Сукин сын, — рычу я, яростно сжимая кулаки и ударяя по сиденью в приступе бессильной злобы.

— Я сделаю так, что тебя пропустят в палату, если ты готов, конечно. Или ты позволишь уйти ему победителем, так и не узнав, зачем он все это устроил?

— Я знаю зачем, — ожесточенно говорю я. — Он больной свихнувшийся ублюдок, решивший протащить меня через чистилище, чтобы наслаждаться, наблюдая за моей агонией, питаясь эмоциями, давно ему недоступными. Он все время говорил мне, но я не слушал. В каждой его фразе был ответ. Больная философия Квентина Моро, его личный кодекс справедливости и мировоззрений.

— Однако он отдал тебе все, чем владел. Благодарность за шоу, которое ты ему устроил? Или же он получил то, что хотел — достойного приемника? — склонив голову, Бернс окидывает меня пристальным взглядом. — У тебя не так много времени, чтобы получить верный ответ, Джером.

Бросив взгляд в окно, замечаю, что БМВ въезжает на территорию больницы в центре Чикаго, паркуется на стоянке. Поворачиваюсь к Бернсу, с подозрением глядя на него.

— Я буду ждать тебя через месяц там же, где и обычно, в то же время, — произносит он неколебимым тоном. — Если не приедешь, за тобой выедет опергруппа в любую точку мира, куда бы ты ни сбежал, и история продолжится по весьма печальному для тебя сценарию. Ты понимаешь, что такими предложениями раскидываются только идиоты?

— Я подумаю, Бернс, — холодно отзываюсь я.

— И кстати, Джером, — говорит он, когда я уже собираюсь выйти из автомобиля. Обернувшись, вопросительно смотрю на него. — Страшно было убивать?

— Когда есть за что, убивать не страшно. И когда физическое уничтожение — единственный способ остановить врага. И когда знаешь, за кого ты убиваешь.

— Я знал, что ты скажешь именно это, — удовлетворённо кивает Бернс. — Страшнее, когда не для чего жить, правда?