Глава 11

«Все будущее человечества можно прочесть в его прошлом. Подумай об этом, сынок. Тысячи лет назад существовали точно такие же люди, как ты и я.»

Сидни Шелдон

Джером

— Я ждал тебя, парень, — не сводя с меня острого пронзительного взгляда, хрипит Моро, сдернув костлявой рукой, покрытой синими венами, кислородную маску.

Его бледное, испещренное морщинами лицо выглядит жутко и отталкивающе, но глаза все еще горят живым безумием. Сложно представить, что этот полумертвец, еще неделю назад облаченный в дизайнерский костюм, играл со мной в рулетку. Но даже в окружении капельниц и медицинских аппаратов, поддерживающих угасающую жизнь, Квентин Моро ведет себя точно так же, как в главном офисе корпорации.

Он не вызывает ни жалости, ни сочувствия и не заслуживает снисхождения. В данном случае смертельная болезнь не является ни оправданием, ни смягчающим обстоятельством. Моро всегда четко отдавал отчет в том, что он делает и с какой целью. Он с хладнокровной целеустремлённостью пытался уничтожить меня, попутно убивая всех, кто был мне дорог. Не своими руками, нет. Он всегда стоял за спинами исполнителей, манипулировал, руководил, подталкивал. Грандиозный стратег, он умудрялся использовать даже собственных врагов, чтобы добраться до меня.

Я неторопливо приближаюсь к больничной кровати, впервые не чувствуя себя неуютно под сканирующим, словно живьём снимающим кожу, взглядом. Отодвигаю стул и сажусь напротив. Сегодня я готов выслушать сумасшедшего проповедника религии, придуманной им самим. Но он не спешит начать, присматриваясь ко мне, изучая.

Время утекает сквозь пальцы — для меня всего минуты, а для него, возможно, последние мгновения жизни. Наши взгляды скрещены в последнем раунде затянувшейся игры. Приставить кольт к его виску и выстрелить — было бы слишком просто. Его не пугает смерть, уверен, что он даже жаждет ее.

Квентин Моро считает себя философом и мудрецом, но он всего лишь типичный представитель циничного продажного мира порока, денег и власти, грехов и безнаказанных преступлений, безжалостных игр человеческими душами и жизнями. Его слова, сказанные в разное время, всплывают в памяти, только сейчас обретают смысл, не замечаемый раньше.

«Чем больше потерь, тем менее чувствительными мы становимся. Однажды боль будет восприниматься тобой совсем иначе. Ожесточение, фатальность всего сущего, продажность и грязь этого мира быстро снимают с нас слой за слоем способность к состраданию и любви к ближнему. Этот процесс неумолим, к сожалению. Мы все в определенный момент жизни мечтаем и жаждем изменить мир. А спустя годы этот мир меняет нас, подстраивая под свои законы.»

«Молодость… Время иллюзий и первых настоящих потерь. Они ощущаются так остро, кровоточат, оставляя глубокие шрамы, которые спустя десятилетия никто не рассмотрит, и ты сам не вспомнишь, кто и когда их оставил.»

«Я советую тебе не торопить события, насладиться мгновением боли и радости. Они редко могут существовать раздельно, как две стороны одной монеты, как инь и янь. В мои годы ты будешь скучать по бурным страстям и перенесенным страданиям. Опыт даст тебе иммунитет, он, как универсальная вакцина, вытравит из души уязвимые места, выстроит несокрушимые стены, за которыми не останется ничего по-настоящему стоящего. Цели, поставленные задачи и найденные решения. Эмоции постепенно угаснут, сердце охладеет. Ты будешь спорить. Я вижу в твоих глазах огонь, и я завидую тебе, Джером. Я на него не способен. Мой удел — театр одного актера и почти сыгранная пьеса, которая не принесет мне ни радости, ни разочарования.»

— Ты доиграл свою пьесу? — мой голос напрочь лишен эмоций. Бескровные сухие губы изгибаются в подобии улыбки, и в глазах Моро появляется триумфальный блеск.

— Ты запомнил, — кивает он. — Почти, Джером. Остался последний акт, и можно будет поднимать занавес.

— Ни радости, ни разочарования? — снова цитирую его слова.

— Удовлетворение, — тяжело выдыхает он. — Каждый в итоге получил то, что заслужил.

— Ты сумасшедший, Квентин. Ты убивал людей. Ради чего?

— Расскажи мне. Я вижу, что у тебя есть теория, — окинув меня снисходительным взглядом, скрипучим голосом предлагает Моро.

— Ты мстишь Кертису Моргану через меня, пытаешься перемолоть, уничтожить, сделать таким же, как вы. Твой враг давно мертв, и ты скоро сможешь лично высказать ему свои претензии.

— Близко, но мимо, парень. Чтобы ты понял, я должен рассказать тебе то, что ты не найдешь ни в одном досье. Мы тщательно храним семейные тайны, Джером, не делая их достоянием общественности. Семья — это святое, не так ли?

— Что ты можешь знать о семье и святости? — презрительно спрашиваю я.

Жесткая усмешка кривит тонкий рот Моро.

— Столько же, сколько и ты, Джером. Ты должен послушать мою историю. В последний раз. И многое встанет на свои места. Я постараюсь быть кратким, а это впервые. По большому счету я уже сказал тебе достаточно, и если ты постараешься вспомнить, то поймешь, что я на самом деле хотел сказать…

— Ты отвлекаешься, — резко прерываю. — Переходи к главному.

— Все такой же нетерпеливый, — ухмыляется Моро. — Я не солгал тебе ни разу, Джером. И когда говорил, что мы были с Кертисом Морганом друзьями, я не лукавил. И о том, что простил его, тоже. Но простить мертвеца и забыть долги — не одно и то же. Мы так воспитаны, Джером. Некоторые преступления не имеют срока давности и должны быть оплачены. Рассчитываться по счетам пришлось тебе, но я щедро компенсировал твои потери. Нет, не возражай. Позже. У меня тоже была семья, парень. Отец, мать, старший брат. Бизнесом отца в свое время заинтересовался Даниэль Морган. Он сблизился с моими родителями, вошел в доверие, и так мы с Кертисом стали друзьями. У нас оказалось много общего: интересы, взгляды на жизнь, цели, к которым стремились. Мы ходили в один колледж, посещали одни и те же вечеринки, и нас мало интересовали дела наших отцов, которые в один роковой момент не сошлись во мнениях. Я был на занятиях, когда машину с моими близкими расстреляли. Все случилось средь бела дня на улице. Никто не выжил, а заказчика, разумеется, не нашли. Даниэль Морган проявил неожиданную заботу обо мне, искренне сочувствовал и стал настоящим благодетелем, бескорыстным и благородным, как мне тогда казалось. Направлял, советовал, ввел в свой бизнес, а взамен я инвестировал в Медею средства, полученные в наследство от отца, и был искренне благодарен Даниэлю за участие в своей судьбе, будущем. Истина всегда рядом, но я осознал ее, когда окончил университет и начал работать под началом Моргана. В мои руки попали факты, прямо указывающие на то, что мой благодетель организовал убийство неудобного партнёра. Моя мать и брат попали под пули случайно. Случайные жертвы, Джером. Ничего не напоминает?

— Дальше, — требую я, стиснув челюсти.

— Я, как и ты, годами вынашивал свою месть и совершил ее. Даниэль Морган тоже был расстрелян, но его жена и сын не пострадали. Тогда у меня еще имелся свой кодекс справедливости, и я верил в дружбу. Кертис и я не имели никакого отношения к войне между нашими отцами. Он так и не узнал, что это я заказал Даниэля. А дальше… Дальше ты знаешь. Кертис занял пост отца, а я попал в правление. Мы развивали бизнес, продолжили разработки по Купидону, замороженные в свое время Даниэлем Морганом. Оба женились. Кертис ради выгоды и связей, я по любви. Я видел, как менялся Кертис, как развращали его власть и растущие капиталы на счетах, и сам становился таким же, хотя в глубине души был уверен, что отличаюсь, но, разумеется, это было не так. Работа над Купидоном и открывающиеся возможности изменили нас обоих. То, что мы делали, может показаться кощунственным и диким для многих непосвящённых. И я наивно полагал, что смогу сохранить свою жену и нашу с ней любовь незапятнанной. Моя болезнь, как кара за грехи, стала приговором, но мне удалось выжить, и я внезапно осознал, что не должен терять время впустую, тратить его на сделки с совестью и бессмысленные сомнения. Я начал жить так, как хотел, как считал нужным, и мне не было стыдно. Ни перед людьми, которые пострадали, ни перед Дайаной. Я втянул ее в работу над Купидоном, хотя прекрасно знал, что ей совсем не понравится то, что она узнает во время исследований. Так и вышло. Чем больше она спорила, тем сильнее меня раздражала. Иногда мне хотелось плюнуть на последствия и показать результаты неофициальных тестов Купидона, проводимых на проститутках.

— Она знала, — отвечаю я мрачно.

— Да. Дайана взяла документы из моего сейфа. Она оказалась умнее, чем я думал, — болезненный огонь появляется в бледных глазах Моро. И он на мгновение оживает.

— Она любила тебя. Несмотря на то, что узнала, — с укором бросаю я, и он снова невозмутимо кивает.

— Я знаю.

— И ее вины в том, что сделал с ней Кертис Морган, не было, — продолжаю звенящим от ярости голосом. Но все мои слова рикошетят о восковую маску Моро.

— И это тоже я знаю, — отвечает он.

— Она не сдала тебя, только его, хотя могла.

— Да, не сдала.

— Она хотела вернуться, узнав, что у тебя рецидив, потому что продолжала тебя любить.

— Да, так и было, — в его голосе наконец-то проскальзывает напряжение. Он закрывает глаза, словно собираясь с последними силами.

— А ты отправил к ней Роберта Крауза, который все это время работал на тебя. Это письмо, что ты мне показал, предназначалось тебе, а не Логану.

— Да, ты удивительно осведомлён, парень, — измученно соглашается Моро с каждым моим выпадом.

— И тебе нечего ответить? — в моем голосе отчётливо звучат металлические нотки. Мне хочется удушить его собственными руками и смотреть в рыбьи пустые глаза, пока последняя судорога не покинет тело.

— Я узнал обо всем, что ты мне изложил, уже после ее гибели, — хрипло произносит Моро. Он открывает глаза. Его взгляд тухнет, остывает. — Она отправила мне письмо, которое дошло спустя три дня после ее смерти. До этого момента у меня была другая версия событий. Дайна спуталась с моим лучшим другом. Потом вступила в сговор с полицией, сбежала, будучи беременной от другого, прихватив компромат против меня. Все это смотрелось не очень, не так ли?

— Где письмо? — вздрогнув, спрашиваю я.

— Я сжег его, Джером, вместе со своей душой и после развеял пепел над ее могилой, — глухим голосом ответил Моро. И я понимаю, что он не лжет. Все, что он делал позже — отголосок войны, проигранной самому себе. Ломая меня, Моро испытывал садистское удовольствие оттого, что кто-то уверенно повторяет его ошибки, его грехи.

— Ты хотел, чтобы я убил ее? — ледяным тоном интересуюсь я.

— И ты убил, — согласно кивает Моро, в изнеможении прикрывая глаза.

— Я про Эбигейл, — резко уточняю я.

— Крошка Кеннета не входила в мои планы, и мне пришлось откорректировать их, задействовать амбициозную Ребекку Томпсон. Я ставил на Фей, но она оказалась недостаточно хороша, недотянула. Ты помнишь, что говорил Кертис о женщинах?

— Категории, на которые он их делил? — конечно, я помню. Слово в слово. Как можно забыть подобный цинизм?

«К первой относятся сучки, которых я трахаю или использую для работы, вторые — секретное оружие, предназначенное для особых целей. Все остальные — скот, которым я торгую.»

— Я разделял его мнение с тех пор, как Дайана уехала. Эмоции угасли, ничего не осталось. Я перестал чувствовать, и ни одной тени сомнения не закралось в мысли, когда я давал приказ Краузу на ликвидацию своей беглой неверной жены. В моих глазах она была виновна. Я не испытывал ненависти или гнева. Это было нечто другое, куда более глубокое, мощное, опустошающее. Я понимал, что мое решение станет роковым и для меня тоже, и не боялся. Я даже хотел испытывать снова боль и ярость. А потом получил письмо, отравившее меня. Оно на какое-то мгновение воскресило того, кем я был раньше, кого она во мне видела и любила вопреки всему. Секунды страданий, испытанные тогда, останутся самыми волнительными воспоминаниями из моей жизни. И когда они угасли, я сжег письмо, потому что в нем больше не было смысла.

— Ты больной, — потрясённо выдыхаю я, с ненавистью взирая на него.

— А ты молод, — скривившись от приступа физической, но не душевной боли, отзывается Моро. — В моей жизни была трагедия, достойная пера Шекспира, а теперь, благодаря мне, и в твоей тоже.

— Почему Фей? Ты мог использовать любую другую девушку.

— Но ты был влюблён в нее, — прикрывая воспаленные веки светлыми ресницами, отвечает Моро. — История юных влюблённых, разлучённых обстоятельствами. Идеальная почва для моей пьесы. Самое интересное тебя ждет впереди, мой дорогой мальчик, но не я расскажу тебе об этом.

— Она точно не сможет, — произношу глухим безэмоциональным тоном. Моро издает сдавленный звук. Надо отдать ему должное — своего хладнокровия Квентин не утратил ни на секунду нашего разговора. Дрожащей слабой рукой он тянется к тумбочке слева от него и с третьей попытки открывает выдвижной ящик.

— Я дал слово, что отдам, когда все закончится, — прокашлявшись, говорит он. Его грудная клетка хаотично поднимается и опускается, дыхание рваное, поверхностное. Я недоуменно хмурюсь, когда Квентин Моро протягивает мне черный конверт. Тревожное ощущение бьет под дых, но я беру его, убирая в карман пиджака. — Она написала его перед тем, как вылететь в Цюрих, — поясняет он, и я понимаю, о ком идет речь.

— И ты сдал ее, — холодно констатирую я.

— Она знала, что так будет, — заявляет Моро. — Ты прочтешь все сам. Жаль, что я не смогу увидеть твое лицо, когда ты это сделаешь, — Моро начинает немного задыхаться, но все равно продолжает: — История повторяется, Джером, и пока грехи нашего прошлого проецируются в настоящее, мы живем, даже покидая этот мир. Теперь я готов ответить на твой вопрос… Хотя ты и сам уже все понял. У меня нет детей, а единственная женщина, которую я любил, родила сына от другого мужчины, моего лучшего друга, с лёгкостью предавшего меня. Мне пришлось стать карателем и орудием возмездия, но не скажу, что не хотел этого. Я получил удовольствие от каждого мгновения. Я собрал все долги и ухожу богатым человеком.

— Ты бредишь, — качаю головой, глядя на умирающего безумца.

— Все мы бредим, Джером. От рождения и до смерти. Этот мир погряз в безумии еще до нашего прихода, — глубокомысленно изрекает Моро отрывистым шепотом. — В своем последнем письме Дайана просила позаботиться о тебе, если с ней что-то случится. И я сделал это. Я создал идеального приемника, прошедшего тот же путь, что и я, и не говори, что испытания не сделали тебя сильнее, жестче и выносливее. Если бы ты сломался — это стало бы крушением всех моих надежд. Ты усвоил урок, парень. И глядя на тебя, я не испытываю сожаления ни об одном принятом решении. Если бы судьба даровала мне сына, я бы хотел, чтобы он был похож на тебя.

— Сомневаюсь, что ты стал бы устраивать над своим сыном те же опыты, что и надо мной, — яростно возражаю я.

— История была бы совсем другой, парень, и в ней не было бы тебя. — Моро ненадолго прислоняет маску к лицу, делая несколько глубоких вдохов. — Но она именно такая, какой и должна быть. Ты прошел ускоренную программу обучения по методике Квентина Моро, — ухмылка выходит жалкой, болезненной. — А теперь сделай то, зачем пришел, — безумные глаза из-под нависших бровей мрачно сверкают. Я медленно поднимаюсь, сжимая в кармане чертов чёрный конверт.

— О чем ты просишь, Квентин?

— Отключи систему жизнеобеспечения. С меня достаточно. Я закончил с этим миром, — требует Моро.

— Нет, — уверено качаю головой, и кожа на его скулах натягивается, становясь прозрачной. Губы сжимаются в тонкую линию. — Я желаю тебе самой мучительной и долгой смерти. И позабочусь, чтобы никто не помог тебе уйти. Если бы существовал мизерный шанс вытащить тебя с того света, я бы им воспользовался, чтобы упечь в тюрьму, в одиночную камеру, где ты бы писал свои сценарии судеб живых людей кровью на стенах. Ты ошибаешься, думая, что взрастил достойного себя приемника. И мне действительно жаль, что ты не увидишь, как рухнет твоя империя. А это случится рано или поздно. Ты отнял у меня многих, используя Логана, Фей, и даже неуправляемого Зака Моргана, но не всех, Квентин, не всех. Я по-прежнему женат, и у меня скоро родится ребёнок, в то время как ты будешь гнить в земле забытый всеми. Твоя партия закончилась даже не ничьей. Ты проиграл, Моро.

Тень накрывает заострившиеся черты лица Моро, но по яростному блеску умирающих глаз я понимаю, что он не намерен сдаваться.

— Ты уверен, что твоя малышка Эби останется с тобой после того, что случилось?

— Это тебя не касается, — резко отрезаю я. — Не стоит последние дни своей жизни забивать голову мыслями о моей жене.

— Она не останется твоей женой надолго, — заявляет Моро, сверкая сумасшедшим взглядом. Сейчас я вижу перед собой доживающего последние дни свихнувшегося фанатика. — Но мы оба с тобой знаем способ сделать ее сговорчивой и забыть обо всем. Стрелы Купидона способны открыть и приручить любое женское сердце.

— Купидон пал, Квентин. Ты пропустил последние новости. Я уничтожил все, что могло бы запустить новый виток производства, — не без удовлетворения и триумфа сообщаю я.

— Опрометчиво и непредусмотрительно, Джером, — Моро не выглядит удивленным или потрясённым известием. — Неужели ты считаешь, что я не предусмотрел подобный вариант событий и не подстраховался?

— Ты блефуешь, — уверенно говорю я.

— Возможно, но теперь ты будешь сомневаться и искать, — ухмыляется Моро. — Прочитай письмо Фей, Джером. Не тяни. Очень занимательно, я перечитывал трижды.

— Я сам решу, что с ним делать.

— Конечно сам. Знаешь, каким было ее главное условие нашего сотрудничества?

Я отрицательно качаю головой.

— Неужели совсем неинтересно?

— Мне не важно, сколько ты ей заплатил.

— Нисколько, Джером. Твоя жизнь была главным условием, — я вздрогнул, невольно задержав взгляд на обескровленном лице Моро, пытаясь найти в нем признаки лжи. — Глупая девчонка, я и не собирался тебя убивать, но надо отдать ей должное, Фей была идеальной второй категорией и облажалась только в самом конце.