Глава 12

Австралия. Сидней. Три недели спустя

Эбигейл

Я уже час сижу на песке, пока Джош рисует плавно качающуюся на волнах моторную лодку, пришвартованную возле причала. Он увлечённо водит кистью по мольберту, время от времени поворачиваясь ко мне, улыбаясь от уха до уха. Глаза парня загадочно блестят, словно хранят какую-то свою тайну, которую он переносит в свои картины. Перепачканные краской лицо и руки делают его очаровательно-милым и очень юным.

Аннабель уехала в город. Решила устроить себе шопинг или просто захотела отвлечься и поглазеть на толпы людей. А мы, как обычно в это время, рисуем с Джошем океан. Точнее, он рисует, а я сижу рядом или гуляю, иногда плаваю поблизости, поглядывая на Джоша. Я стараюсь разместить его в тени пальм, но парень очень любит солнце, упирается. Джош даже слегка загорел и, как мне показалось, возмужал. Сбывшаяся ли мечта помогла или интенсивные сеансы массажа и новые методики лечения?

Я помню, каким увидела Джо в первый раз. Бледный, измождённый, с худыми руками и опущенными плечами. Сейчас передо мной совсем другой Джош. Мы словно поменялись местами. Это я измождённая и бледная, даже сквозь загар. Положив локти на прижатые к груди колени, устремляю взгляд за горизонт. Глаза закрывают темные очки, на голове кепка, в руках бутылка воды. Небо неистово синее, высокое, редкие облака робкими барашками появляются и тут же тают, растворяясь в огненных лучах солнца. Я вернула в свой гардероб шорты и топы, но они не сделали меня прежней — одинокой, но полной надежд девчонкой, побитой жизнью, но надеющейся на чудо, умеющей мечтать. Мне пришлось повзрослеть очень быстро, можно сказать, одним днем, распрощавшись с иллюзиями, потеряв нечто важное и в одно мгновение обесценившееся.

Я здесь уже две недели, в гармонии с природой, в невероятно красивом месте, среди людей, которые не желают мне зла, не лгут и не пытаются использовать, не предают, и не причиняют боль. Внутри меня развивается жизнь, растёт, крепнет, и мое сердце трепещет, но не успокаивается. Легче не становится, душа не заживает.

Дом на берегу с глянцевых постеров, которые когда-то восторженно показывал мне Джош Морган, на деле оказался шикарной частной резиденцией, своего рода мини-отелем, но для ограниченного числа постояльцев. Три этажа, стеклянный лифт, пять спален, столько же ванных комнат, несколько бассейнов, лодочный и гостевой домики, ухоженный сад, теннисный корт, небольшие виллы для прислуги. Тихая гавань, спрятанная недалеко от огромного мегаполиса, уединённая бухта, пальмы, солнце, белый песок, голубая лагуна — рай на Земле.

Идеалистическую картину нарушает только выставленная по периметру охрана, но это так, детали. Я же не пленница, конечно, нет. Ага! Мы все тут по своей воле живем, наслаждаемся, дышим морским воздухом. Нет, утрирую я. Аннабель и Джош довольны, кажется. Джо — точно да, а вот Аннабель — не знаю. Не могу с ней разговаривать. Пугает она меня, хотя вроде не уродина и не такая старая. Мне взгляд ее не нравится: сочувствующий, понимающий, жалостливый. Не хочу, хватит, не надо больше. Гораздо проще никому не верить, не любить, не чувствовать.

Джош не в счёт, он ангел, его любить легко и просто, а потом малыш родится, и я его любить буду, уже люблю, и больше никого не надо.

Если бы существовала таблетка, способная стереть память, я бы выпила ее без сомнений. Но, к сожалению, создатели наркотика, которым меня напичкала Фей Уокер, не позаботились о том, чтобы создать вакцину. Теперь я понимаю, почему на него так быстро подсаживаются. Не из-за потрясающего эффекта, хотя, возможно, некоторым он и кажется таковым, а от незабываемого послевкусия, мучительного чувства вины и стыда, следующих за мной, куда бы я ни шла, чтобы ни делала, как бы ни убеждала себя в том, что меня просто использовали.

Не помогает. Не забывается. Не утихает разъедающая душу горечь, злость, обида и отвращение. Меня предали, плюнули в душу. Растоптали волю, гордость, надругались над наивными мечтами, разрушили надежды на счастливое будущее. Не хватит слов и эпитетов, чтобы выразить весь спектр моей ярости, ненависти, они выжигают меня дотла, снова и снова, не давая ни мгновения передышки, проникают во сны, в мысли — всегда со мной, как неумолимый призрак, навязывающий одни и те же образы. Отталкивающие, отвратительные.

Доктор Кларенс, с которой я до сих пор поддерживаю связь, говорит, что реакции, даже отрицательные, лучше, чем апатия и отрешение, периодически накатывающие на меня. И я благодарна ей за все, что она сделала для меня; за поддержку и искреннее участие. Уверена, что Джером Морган способен купить даже больницу, в которой я лежала, но моего психолога купить не вышло. Прислушался или просто отступился? Почему-то второй вариант нравится мне меньше. Второй вариант снова ведет меня к мучительным мыслям и воспоминаниям, грязным, детальным и словно чужим, но намертво запечатлевшимся в голове. И снова стыд, неприятие, глухая ярость, непонимание, как какой-то наркотик может вот так сиюминутно уничтожить волю, затуманить разум, оголяя инстинкты, о которых я даже не догадывалась. Искусственные они, или все-таки есть во мне что-то развратное, постыдное, мерзкое. И обида глупая, нелепая на то, что не пришел, не нарушил запрет, не ворвался, наплевав на все предписания, отпустил. И телефон молчит. Ни звонка, ни сообщения.

И только в новостях иногда его имя мелькает, и с фотографий в сети улыбается, корпорацию возглавил, дела у него, проблемы, заводы взрываются. Моро неделю назад в кому впал и через сутки умер, а Джером на бизнес конференции ездит, светские рауты посещает. А еще хуже новости в жёлтой прессе — сплетни, домыслы, новые женские лица рядом и прежние тоже. Гонсалез эта, сука сушенная.

Глупо же… глупо. Сама кричала, что не хочу видеть. Ненавижу, не прощу никогда. Не прощу. Себя или его? Не знаю. Обоих, наверное. Вместе дел наворотили, я прицепилась, а он… что он? Взял то, что предлагали, а теперь. Что теперь? Разбитая, но не пустая. Есть для чего жить и для кого, но разве одно другим заменишь? Объяснений хочу, оправданий. Дура я непроходимая, больная на голову, идиотка малолетняя.

Мало тебе, Эби? Не осталось уже ни гордости, ни веры. Да и во что верить? В кого? Лжи хочешь? Боли новой? Еще ниже опуститься, чтобы потом не подняться уже, и как те с фотографий. Какие объяснения? Сама все видела. Не монтаж, не игра воображения, а правда, жестокая, беспощадная. А обещания, клятвы? Кому они нужны? Знала же, догадывалась, в каком мире он живет, вращается. Нельзя там плавать и незапятнанным остаться. Это я, как дуреха последняя, за мечтой сломя голову мчалась, в детские фантазии верила. А он правду говорил, бежать надо было, бежать без оглядки, когда шанс был. На что надеялась? Любви ждала? Так получи и не жалуйся. А если больно, то сцепи зубы и терпи, и радуйся, что легко отделалась. Да легко ли?

— Штормит сегодня, и ветер усиливается, — говорю, очки на голову поднимая. Встаю и к Джошу оборачиваюсь, с шорт песок отряхиваю. Он молчит прищурившись. Кепка козырьком набок, взгляд хитрый, задумчивый.

— Ветер обычно перемены несет или новости, — произносит неожиданно. Без единой запинки, ровненько.

— Это ты сейчас придумал? — спрашиваю, невольно улыбаясь. Нельзя по-другому с Джо, он мою тоску сразу угадывает, про брата говорить начинает, а мне совсем тошно становится, потому что любит он его самозабвенно, искренне. И любовь у него безусловная, чистая, абсолютная, бескорыстная. Даже завидно становится. Любить и верить каждому человеку хочется, но не все способны, а некоторых жизнь не научила, ожесточила, выжгла все внутри.

— Знаю просто, — пожимает плечами Джош. — Добрая ты, Молли. Красивая, но грустная. А имя мне свое так и не сказала.

— Слишком много имен для одной меня. Запуталась уже, где вымышленное, а где настоящее, — и замолкаю сглатывая. Горечь на губах, соль, и сердце вздрагивает.

— Ты не злись на Джерома. Не приезжает — дела значит, — меняет тему Джош. Я не удивляюсь давно. Ему это свойственно. Сначала об одном думает, потом о другом. И мысли у него интересные, недетские и неглупые, и есть в них своеобразная истина.

— С чего ты взял, что я его жду? — возмущаюсь я. Руками себя обхватываю. Футболка на лямках тоненьких, не прячу шрамы больше. Не от кого. Да и не такие они страшные, как те, что внутри кровоточат, спать не дают по ночам. — Не хочу его видеть, и он знает об этом. Если появится, я в город уеду.

Джо не отвечает, улыбается, словно я глупость какую-то сморозила, словно не поверил мне. И сама понимаю, что вот так вечность не просижу на берегу глядя, как Джо пейзажи свои рисует. Решение принимать нужно, о ребенке думать, об образовании и о будущем, но не думается. Ни о чем, кроме того ужасного дня, вверх дном жизнь перевернувшего. А ведь понимаю я, понимаю, зачем эта сука старалась, чего добивалась, но на себя все равно злюсь. Сбежала, поверила. Обвела меня дрянь, как наивную дуру вокруг пальца, а мне страшно теперь, до трясучки страшно, что вот так легко можно из любого человека животное сделать, и предпринять ничего не успеешь, ни одной мысли в голове не останется.

— Я вернулась, сейчас обедать будем, — кричит Аннабель, по лестнице на пляж спускаясь. Светлые волосы под шляпу белую спрятаны, очки на пол-лица, платье элегантное, совсем не пляжное, на ногах сандалии. Я подхожу к каталке Джоша, собираюсь отвезти в дом. Аннабель останавливает меня жестом.

— Нет, пусть порисует немного, а мы прогуляемся, — улыбка натягивает ярко-накрашенные губы.

Она снимает очки, убирая их в сумочку. Взгляд внимательный, изучающий. И с лица вниз скользит, на животе останавливается. А чего там смотреть? Незаметно еще. Все беременные вес набирают, а я худею, и тошнит постоянно. Питаюсь одними лимонами, да чай зеленый пью. Аннабель к Джошу подходит и книжку в руки сует про художника какого-то, а тот радостно улыбается, светится весь материнскому вниманию. Джером рассказывал, что не так раньше было, что Бель от сына отказывалась, жила, словно его не существует вовсе. Обидеть могла и словами, и действиями, а сейчас смотрю на них, и не верится. И сама Аннабель, словно с обложки выпорхнула. Стильная, утонченная, шикарная. Не из моего мира, другая совсем. Я везде чужая, ни дома, ни одной души родной не осталось. Потерянная, ненужная никому, брошенная… Противно жалеть себя, а иначе не получается.

Поравнявшись со мной, Аннабель кивает в сторону береговой линии.

— Пойдем прогуляемся, Молли. Разговор есть.

О чем нам говорить с этой женщиной? Волосы резинкой на затылке в хвост стягиваю, да козырек на глаза пониже опускаю. А она меня неожиданно под руку берет, словно мы подруги закадычные. Лишнее это, ненужное, но не вырываюсь, смирно иду, размышляю. Минут пять идем в тишине, время от времени на Джоша оглядываясь.

— Джером звонил, просил завтра тебя в больницу отвезти, — останавливаясь, говорит Аннабель, и сердце в груди ухать начинает. Руку мою отпускает и снова смотрит внимательно. — Почему не сказала?

— А надо? — с вызовом.

— Сама подумай. Ответственность должна быть какая-то. Не в игрушки играешь, а ребенка носишь. Не ешь ничего, прозрачная стала. Ссоры ссорами, а не маленькая уже, чтобы вот так…

— Не ссорились мы, — нахохлившись отворачиваюсь.

— Меня не обманывай, — мягко за плечо трогает. — Хороший он человек, Молли, хоть и упрямый, и характер не сахар, жесткий иногда, несдержанный, но мне поверь, за своих убивать будет. Не обидит намеренно. Если что-то и сделал не так, то по-другому, значит, нельзя было.

— Угу…

— Что угу? Я с Морганами такого дерьма нахлебалась, тебе и не снилось. Жила, как в борделе, а когда уйти попыталась… Да что об этом говорить сейчас. Джером для меня чужой, по сути, столько сделал, сколько никто за всю жизнь. Не ради меня, конечно. За брата душа болит, а вот ни отцу родному, ни дяде мой сын не нужен был, и я как с ума сошла. Такая же вот ходила, потерянная, а жизнь она продолжается, Молли. И от нас зависит, какой она будет. Цели надо правильные ставить, себя любить и тех, кто рядом и от нас зависим. Я поздно это поняла, саморазрушением целую вечность занималась и Джо чуть не потеряла. Казалось, что проще так, когда ничего не чувствуешь, кроме злости и ненависти. Вернуться придется. Понимаешь ты?

Я молчу, смотрю в сторону, губы кусаю и головой качаю.

— Мне не нужно ничего рассказывать, я и сама вижу, что ходишь, как неприкаянная. Есть люди, которым нельзя второй шанс давать. Прощать и оправдывать. И Джером к их числу не относится, сама же знаешь. Много в нем есть от Морганов, но все равно хорошего больше. Любить его надо, Молли.

— А меня? — разозлившись, спрашиваю я. — Меня кто любить будет? Я все ему отдала, все, что было. А он со мной как? Ничего ты не знаешь, а адвокатом выступить решила.

— Верю я, что, если злишься, причина весомая есть, и адвокат из меня хуже некуда, — иронично улыбается Аннабель. — Но сейчас тебе не только о себе думать надо. Дети должны в семье жить, чтобы и мама, и папа рядом были. Отец из него хоть и молодой, но очень хороший получится. А если есть проблемы какие, то он решит их, я уверена.

— Так почему он не мне позвонил, а тебе, Аннабель? — собственный голос пропитан взрывным раздражением.

— Его твой психолог напугала. Сказала, что стресс может выкидыш спровоцировать. Джером о тебе переживает, глупая.

— Вижу я, как он переживает… Вон, во всех газетах с переживательным лицом с фотомоделями обнимается, — саркастически ухмыляюсь.

— Ну что ты на все эти выбросы ведешься, — снисходительно качает головой Аннабель, а мне горько и больно становится. Ничего она не понимает. — Не до интрижек ему сейчас. Должность новая не так легко дается, правление против ополчилось, проблем выше крыши. Еще и Моро умер, Логана убили.

— Вот уж о ком скорбеть не собираюсь, — еще сильнее раздражаюсь, стряхивая из сандалий песок.

— Бывшая Джерома в истории с Логаном замешана, — осторожно произносит Аннабель. Тоже мне, гонец с вестями.

— О ней в газетах ни слова нет, — непроизвольно вздрагиваю. Одно упоминание о Фей вызывает в душе апокалипсис.

— Не все дозволено общественности рассказывать, — ухмыльнувшись, объясняет словно ребенку, заставляя меня еще больше нервничать.

— А конкретнее? — исподлобья глядя в холеное лицо, требую я.

— Обоих нашли где-то за городом, у одной пуля в голове, у другого в сердце. Говорят, что не поделили что-то между собой.

— Кто говорит? — внутри все холодеет. И мысль навязчивая страшная в голову лезет, пытаюсь вырвать, но не получается. Поворачиваюсь к океану лицом, сердце стучит надрывно.

— У меня свои связи сохранились, — отвечает Аннабель и замолкает, за мной наблюдая. — Ты там чего себе насочиняла? Не убийца он, Молли, — возражает неубедительно.

— Значит, ты тоже об этом подумала, — отзываюсь глухо. — А если бы знала все, что случилось, то была бы уверена. Не убийца, а из врагов никого не осталось.

— Если он, то так надо было. Не наше это дело в мужские дела лезть, — заявляет она категоричным тоном. Не согласна я с ней, не согласна. Иначе мы воспитаны, отец никогда такими методами не стал бы проблемы решать. Так только те, другие могут, у кого ни совести, ни чести и безнаказанность полная. Говорил мне, что решится все скоро, но я и подумать не могла… Или права Аннабель, и мерещится мне? В конце концов, что я его демонизирую? Выдохнуть надо, что Рапунцель эта больше в моей жизни не появится. И чего греха таить, будь у меня под рукой пистолет, я бы сама ей мозги вышибла, попадись она мне, сука белобрысая.

— Ну, так что, в больницу едем завтра? — спрашивает Аннабель, так и не дождавшись ответа на предыдущую реплику. Я рассеянно киваю. — Вот и славно, Молли. Хорошо все будет, ты, главное, не унывай, — улыбается она.

Легко сказать, мрачно думаю я. Тревожных мыслей своими рассказами добавила, а потом «не унывай».

После нашего разговора Аннабель взялась за меня всерьез, до самой ночи накормить пыталась, повара до слез довела, меню здорового питания теперь не только Джошу полагалось, но и мне, причем с особыми изысками. По пятам за мной ходила полдня, разговорами отвлекала. Я мысленно Джерому уже не одну оплеуху отвесила. Вот кто его за язык тянул? Беспокоишься, так приезжай и проконтролируй лично, хотя нет… не готова еще. Страшно. Не сдержусь, наговорю лишнего, потом стыдно будет. И так стыдно, ненавижу, злюсь и сбежать на край света хочется, только мысли о ребёнке сдерживают. Как подумаю, что нам с Джеромом встретиться рано или поздно придется, паника накатывает, дышать тяжело и сердце бьется так, что в глазах темнеет и в ушах шумит. И ощущение такое, что мы снова семь лет как минимум не виделись, и пропасть между нами еще шире стала, а на дне ее гады ползучие, ядом плюющиеся. И сама я отравленная, без вины виноватая. Тошно мне, горько, внутри словно вымерзло все, перегорело. Не переступить, не исправить, не начать заново. Знала Фей, что делала, в грязь с головой окунула, по самому больному ударила и сразу две цели одним выстрелом поразила. Чтоб ей в аду аукалось суке.

Джером

Чикаго. Городское кладбище

Морозное декабрьское утро. Небо заволочено серыми тучами, крупные хлопья снега опадают на мрачные молчаливые надгробия, холодные порывы ветра пробираются под одежду, изо рта вырывается белый пар. Тяжелая зловещая тишина зависла над городским кладбищем.

Спрятав озябшие руки в карманы пальто и сжимая в пальцах злополучный черный конверт, я стою перед могилой Дайаны Моро, слушая набирающий силу ураган в своих мыслях. Мужа моей матери и ее убийцу похоронили на другом кладбище. Подальше от женщины, которой он причинил столько боли. Безумец нашёл свое успокоение в полнейшем одиночестве, закончив бездарный спектакль, в который превратил свою лишенную смысла жизнь. Потеряв веру, отказавшись от любви, он создал собственную религию агонии и страданий. Он сам в нее не верил, но решил, что имеет право посвящать других, играя чужими судьбами ради возможности наблюдать, как корежит от боли и отчаяния тех, на кого пал его выбор.

Моя мать была не первой жертвой и далеко не последней. Круг замкнулся на мне, но последствия сокрушающего безумия Квентина Моро еще долго будут сотрясать мою жизнь. Опустившись на одно колено, я провожу пальцами по могильному камню, едва касаясь крошечной фигурки Купидона.

В древнеримской мифологии бога любви представляли в образе молодого юноши или светловолосым младенцем с крыльями за спиной, луком и золотыми стрелами в руках, поражающими сердца как обычных смертных, так и несокрушимых богов. Но не только любовь несут вонзившиеся в сердца стрелы крылатого ангела, но и убивают ее. Купидон безжалостно карает тех, кто отказывается от истинных чувств, посылая невыносимые страдания. Его часто изображают с завязанными глазами, что только подтверждает случайность выбора.

Купидон, выгравированный на могиле Дайаны в облике младенца со светлыми кудрями, натягивающего тетиву остроконечной стрелой, однажды был принят мной за свидетельство ее причастности к созданию одноимённого препарата. И я здесь сегодня, чтобы исправить ошибочное заблуждение.

Из губ вместе с белым облаком пара вырывается судорожный выдох. Раны от ядовитых стрел обжигают грудную клетку. Он не промахнулся, но не уничтожил меня. И полученные ранения несут осознание жизни, реальности, способности к сопротивлению, борьбе.

Мое сердце все еще старается сжиматься от боли, а значит, Моро проиграл. Черный конверт жжет ладонь. Я знаю, чего бы он хотел, на что рассчитывал. Пепел моей души не опадет сегодня на белое мраморное надгробие. Я не сожгу его, а оставлю, как свидетельство человеческих страстей, страданий, жестокости и одержимости.

— Начинать, сэр? — кашлянув, чтобы привлечь мое внимание, спрашивает работник кладбища. Еще двое топчутся рядом с ним, ожидая команды.

Я медленно выпрямляюсь, не отводя взгляд от памятника, и отступаю назад.

— Начинайте, — медленно киваю я. В верхушках деревьев, обступивших кладбище, в знак согласия завывает ветер. Стихия всегда солидарна со мной с тех пор, как я уснул в ее снежных объятиях и смог выжить.

Потерев ладони, мужчины берутся за выполнение обыденных для них обязанностей. Я наблюдаю за их слаженными действиями, пребывая в собственном портале тяжелых размышлений. При помощи лома и лопаты работники убирают старое надгробие и заменяют другим, что дается им непросто — новый памятник больше и гораздо тяжелее.

Пыхтя от усилий, вспотев, несмотря на непогоду и ледяной ветер, мужчины устанавливают мраморный монумент на освободившееся место, выравнивают его, вкапывая в землю для устойчивости, и отходят в сторону.

— Готово, сэр, — произносит один из работников.

— Спасибо, — благодарю я и, не поднимая головы, сую ему в руку купюру. Приподняв воротник пальто, подхожу ближе к установленному надгробию, тяжелым взглядом рассматривая индивидуальную работу скульптора, сделанную по моему эскизу. Монолитная широкая стела из мрамора с барельефом, изображающим сидящего на краю младенца. Ладони ангела свободны от стрел и лука и закрывают лицо, выражая глубокую скорбь, крошечные крылья за спиной раскрыты, словно в полете. Сердце, дрогнув, пропускает удар, в горле першит от горечи. Вытащив руку из кармана, я дотрагиваюсь пальцами до крылышков ангела.

— Теперь все правильно, — бормочу осипшим голосом. Мой взгляд скользит вниз, к имени матери.

Дайана Моро.

— Теперь ты не одна, — задыхаясь от холодного порыва ветра, шепчу я, глядя на еще одно имя, распложённое левее, как раз под ножками маленького ангелочка. Оно выгравировано каллиграфическими красивыми буквами с завитушками и изгибами.

Кайл Морган.