Глава 13

Эбигейл

Утром, как договаривались, мы с Аннабель поехали в больницу, оставив Джоша на попечении сиделки, постоянно проживающей в доме. Меня мутило всю дорогу, а потом все-таки вытошнило навязанным Аннабель завтраком. Первичный осмотр улыбчивый и внимательный доктор провёл быстро, отправил на дополнительные исследования и анализы. Я решила сделать все сразу, и мы полдня проторчали в больнице. Я страшно устала и даже проголодалась, но зато результаты порадовали. Никаких проблем не выявили, посоветовали диету и выписали витамины.

Всю обратную дорогу я проспала. Сказалась бессонная ночь накануне. Не запомнила, как из машины выходила, как в дом поднималась. Остаток дня провалялась в своей кровати, от ужина наотрез отказалась и Аннабель из спальни выпроводила, когда та с уговорами заявилась, и снова в полудрему провалилась.

Зато проснулась бодрая, энергичная и отдохнувшая незадолго до рассвета, пока все еще спали. Приняла душ, надела тельняшку с короткими рукавами, шорты с рваными краями и, прихватив апельсин, отправилась на причал встречать рассвет. Опустившись на мокрые деревянные подмостки, ноги отпускаю, болтая ими как в детстве, и наблюдая, как в нашу частную бухту направляется небольшой моторный катер Пока я кожуру чистила, небо потихоньку начало светлеть, проясняться. Красное солнце из неспокойного океана выглянуло, разлилось оранжевыми разводами, подкрасив барашки на крутых волнах бело-розовым. И чем ярче небо разгоралось, тем сильнее волны о причал бились, обдавая холодными брызгами голые ноги. Свежий ветер волосы в лицо бросал, спутывал, остужал щеки соленым дыханием.

Если глаза закрыть, то легко можно представить, что я снова на острове, никуда не уезжала, а дома отец и Гектор спят в своих комнатах. И не было ни взрыва, ни Джерома, ни свадьбы нашей нелепой. Но только себя не обманешь. Сердце чувствует, что потеряло. Каждая утрата на нем рубец оставила.

А океан тем временем успокаивается, усмиряя свой неукротимый нрав, мягкими волнами стелется, отражая поднимающееся по небосводу огненное светило.

По воде нам обычно доставляют продукты и лекарства для Джоша, а иногда мимо слоняются туристы или рыбаки на лодках. Крупные суда сюда не заглядывают, нечего им тут делать. Все-таки частные владения.

Катер подплывает все ближе, швартуется с другой стороны. Не оборачиваясь, я жую свой апельсин, болтая ногами. Если продукты привезли, то без меня отлично справятся. Не в первый раз, знают, куда нести. Сквозь плеск воды слышу, как глохнет мотор. На причал кто-то спрыгивает; шаги за спиной неторопливые, осторожные. Жду, что мимо пройдут, но нет, останавливаются.

На воде появляется тень, отражение размытое, но различимое. Да и нельзя не узнать того, кто каждый день, каждую ночь в мыслях живет, не уходит. Я застываю, как каменное изваяние, сердце в пятки уходит, фрукт в руки сжимаю так, что сок сквозь пальцы прямо на деревянный настил капает. Глаза зажмуриваю, надеясь, что померещилось. Наваждение. Мираж. Галлюцинация. Сижу так с минуту, тишину и шепот волн слушаю.

— Меня ждешь, или тоже бессонница замучила? — произносит низкий глубокий голос, и внутри все натягивается до треска, до боли и скрежета.

Вскакиваю на ноги, зашипев, как дикая кошка, готовлюсь бежать со всех ног, но не успеваю. Он меня за руку хватает и к себе разворачивает. Не резко, не грубо, но уверенно. Держит крепко, давая понять, что отпускать не собирается. Взгляд серьезный, испытывающий, штормовой, как предгрозовой океан. Волосы растрепанные, щетина двухдневная, но костюм, как обычно, без единой складочки.

Бизнесмен, мать его. Президент корпорации! Не западло самому катером управлять? Мог бы и на яхту раскошелиться с целой командой и гарем свой модельный прихватить. Чего уж мелочиться-то? Самой тошно от своей иронии. Смотрю на него, и словно тысячи игл в сердце одновременно впиваются. Зарычать от злости и заплакать хочется. В голове кавардак, мысли путаются. Стоим, как два идиота, взглядами меряемся. Первая сдаюсь, не выдерживаю. Глаза вниз опускаю, глядя на идеальную петлю галстука, размышляя, кто его теперь завязывает.

— Покатаемся? — спрашивает, на катер кивая. Я даже рычу от возмущения. И сердце в груди так отчаянно колотится, что дышать больно, воздуха не хватает. Запястье дергаю, а он не отпускает, сильнее сжимая.

— Издеваешься? — шиплю яростно, с лица волосы откидывая. А у него в глазах небо отражается, такое ясное, чистое, но в глубине волны штормовые, дикие.

Нет. Хватило мне. Накаталась, наплавалась.

— Что ты как маленькая? — голос звучит ласково, а я еще сильнее свирепею, руку отчаянно дергаю. — Поговорить пора, Эби. — голову вскидываю, всем видом показывая, что неинтересно мне, нет никакого желания.

— О чем разговаривать? — отвечаю вопросом.

— А разве не о чем? — продолжает так же мягко, вкрадчиво, словно и правда с ребенком несмышлёным разговаривает.

— Иди ты знаешь куда, Джером… — начинаю гневно и прерываюсь, задыхаясь от ярости. — Нечего тебе здесь делать. Никто тебя не звал и не ждал.

— Печально слышать, Эби, — качает головой и кажется искренне расстроенным. — Но я имею полное право здесь находиться независимо от твоего желания.

— О правах заговорил, значит? — насмешливо бросаю я, смерив уничижающим взглядом с головы до ног. Но ни один мускул на его лице не дергается. Хорошо подготовился, мерзавец. — Руку отпусти, — резко требую.

— Ты убежишь, — проницательно произносит он, глядя мне в глаза каким-то новым незнакомым взглядом. — Убежишь? — уточняет приглушенно.

— И не подумаю, — мотаю головой. — Но на катере никуда с тобой не поплыву. И разговаривать не буду. Если хочешь навестить Джо и Аннабель, иди в дом, а я, пока ты там, не вернусь.

— Здесь сидеть будешь? — с мягкой иронией интересуется Джером, продолжая удерживать мою руку.

— Найду куда податься, — отвечаю запальчиво. — Пусти, — снова прошу, глядя исподлобья, и он сдается, ослабляя хватку. Я потираю запястье и вопреки обещанию отступаю назад, а он в глаза смотрит напряженно, внимательно, словно почву прощупывает.

— А если по-взрослому?

С моих губ срывается резкий смех. Помню я его «по-взрослому». Не доросла еще видимо, чтобы играть на одном поле с теми, кто по-взрослому умеет. Джером руки в карманы брюк убирает, терпеливо выжидая, пока мой истерический смех прекратится. И сама не замечаю, как из груди вместо нервного хохота рыдания вырываться начинают.

— Эби, — с жалостью произносит Джером, делая шаг вперед. Руки на плечи кладет, в глаза заглядывает, как в душу смотрит, а у меня внутри словно взрыв сверхновой расходится, и откуда только силы берутся, чтобы оттолкнуть, не расплакаться, взгляд этот жалостливый выдержать.

— Не трогай меня, Джером, — голос звенит, отдаваясь в затылке пульсирующей болью. Заставляю себя натянуто улыбнуться. — Никогда не прикасайся. Видеть тебя не могу. Зачем ты приехал? Зачем? — вся бравада рушится, на крик срываюсь. Не умею я играть, когда сердце в клочья и душа надрывается. Лицо Джерома темнеет, челюсть сжимается, словно у него хотя бы одна причина для злости имеется. Пытается снова меня за плечи взять, а я стремительно отступаю, глядя на него с яростью. В горле дерет от горечи, тошнота подступает, по спине мурашки.

— Уезжай! Оставь в покое. Не мучай меня, — гневно и отчаянно бросаю я, замечая в синих глазах неумолимое выражение. Понимаю, что все он решил, когда сюда направлялся, и от меня сейчас ничего не зависит. По-своему сделает, заставит, если понадобится. И остановить я его не смогу, не получится. Оттолкнуть, ударить хочется, закричать во все горло, но мешает что-то. Дышать не могу, словно петлю на горло набросили, а я разобраться пытаюсь, вырваться. Пошатнувшись, назад отступаю и, развернувшись, прочь бегу, как ошпаренная, не оглядываясь, словно тысячи чертей следом, а он один страшнее для меня, чем целая преисподняя. Пусть думает, что как дурочка, психичка ненормальная, девчонка незрелая, а мне бы только спрятаться, выдохнуть, мысли в порядок привести.

В дом не возвращаюсь. Знаю, что там до меня доберутся. Еще и Аннабель подключится, начнут все дружно обрабатывать. Прячусь в домике садовника. Он выходные на неделю взял, к дочери на свадьбу уехал, еще три дня его не будет. Хотя кого я обманываю? Камеры по всему периметру. На одно надеюсь, что двери ломать никому не взбредет в голову. Закрываюсь изнутри на защелку, сердце ходуном, озноб по телу ледяной волной. И никакие увещевания разума не помогают. Мечусь по крохотной гостиной, как ужаленная, вздыхаю, периметр нервными шагами измеряю, а никто не спешит в двери ломиться, и я еще большей дурой себя чувствую. Через час прислуга завтрак приносит и не достучавшись уходит, на пороге оставив. К обеду Аннабель появляется, к ответственности, здравомыслию взрослой женщины через закрытую дверь взывает, я в зеркало на себя смотрю нервно посмеиваясь. Где она? Взрослая? Не смеши, не сработает.

Аннабель уходит ни с чем, и до вечера все обо мне забывают. Ни шагов снаружи, ни голосов. Все успокоились. Я ни к завтраку, ни к обеду не притронулась, только чай выпила. Булку с цукатами пыталась съесть, но больше одного куска не влезло. Поперек горла встало.

К ужину нервы поуспокоились, и я сама убежище покинула. В душе слабая надежда таилась, что Джером прислушался, уехал, понял, что я тоже решительно настроена. Но нет, не сдаются так просто Морганы. И злость внутри, и облегчение. С дорожки, что к дому ведет, широкий обзор на пляж открывается. И оттуда его увидела. Остановилась, как вкопанная, грустно так стало, пусто и больно.

Смотрю, как он Джоша по берегу в каталке к пристани толкает, где катер свой оставил. Взъерошенный, улыбающийся, костюм на шорты пляжные сменил. Наш короткий отпуск на Сейшелах вспомнился. Всего три дня мы счастливы были, или я опять себе все нафантазировала? Гоню прочь воспоминания, от которых в душе еще большая сумятица. На братьев смотрю и немного завидую. Джером достаёт Джоша из кресла и на руках заносит на катер. Покататься решили перед ужином, аппетит нагулять. Беспечные оба, радостные, и нет никому дела, что у меня сердце обрывается.

— Успокоилась? — Аннабель рядом встает, положив руку на плечо. Я не заметила, как она подошла. — Джош расцветает весь, когда брата видит. Раньше я злилась, думала, что Джером играет с ним мне назло, — с улыбкой за отплывающим катером наблюдая, произносит Бель. — Мне, вообще, тогда казалось, что весь мир против меня в сговоре. Что все плохое, происходящее вокруг, как-то со мной связано. А жизнь… какое ей до нас дело. Мы умрем, она продолжится. И боль, страдания, болезни никуда не денутся, и вероломство, и вся грязь человеческая. Надо выбрать, Молли, что ты хочешь видеть, что в свою жизнь впускать будешь. Можно надолго погрязнуть в жалости к себе, в злости и негодовании или вычеркнуть все, что боль причиняет, и по-новому на мир взглянуть, апеллируя другим набором ценностей. Самое тяжелое: не другим простить их промахи, а с себя начать. Чувство вины оно самое разъедающее, а я слишком много лет прожила в отрицании, чтобы вдруг одним днем пробудиться. Не хочу, чтобы ты тоже годы потратила. Счастливой сейчас надо быть, не завтра, не через двадцать лет.

— Мне не за что себя винить, — говорю сквозь зубы, обхватывая плечи руками.

— Я так же думала и верила, что не за что. Виноватых-то очень много вокруг было, а я просто руки отпустила и сдаться себе позволила. Знаешь, утро мое как начиналась? С бутылки шампанского, к обеду на виски переходила, а вечера… не помню, что там по вечерам в меню было. Я столько пила, сколько здоровый мужик не осилит, — с усмешкой говорит, взяв меня за локоть. — Иногда забыться удавалось. Порой даже весело было.

— Ты не похожа на алкоголичку, — повернувшись, я окинула Аннабель скептическим взглядом.

— Хорошо сохранилась просто, — отвечает с иронией. — Косметологи чудеса творят, если не скупиться на их услуги. Ты голодная? Пошли, поедим. Джером с Джо часа через два появятся. Пусть поиграют в покорителей океана.

Я позволила Аннабель Морган себя увести. Не знаю, что она мне такого сказала, но как-то вдруг легче стало. Нервничать и паниковать перестала, или гормоны мои разбушевавшиеся присмирели к вечеру? Даже поесть смогла немного, а потом сразу дикая усталость накатила. В спальне своей закрылась и вырубилась до утра. И снова никто ко мне не врывался, разговор по душам не требовал. Джером другую тактику выбрал, не давил, не настаивал, общество свое не навязывал. Выжидал, территорию осваивал. Я все его маневры как сквозь пальцы видела.

В течение следующих дней мы с ним пересекались только в столовой. Иногда видела мужа на пляже с Джошем, или в саду сталкивались. Я не бегала больше, не шарахалась, но упорно его игнорировала. Только на третий день утром поздороваться себя заставила. Сама устала от неопределённости, недосказанности и от напряжения, с каждым днем сильнее нараставшее, а Джером дистанцию держал, но в то же время словно приучал заново к своему присутствию и уезжать никуда не собирался. К концу недели мои нервы совсем ни к черту стали. Надоело, что ходит вокруг да около, как хищник к жертве приглядывается, подбирается. Огрызаться начала, цеплять на пустом месте, всем видом свое раздражение демонстрируя. Глупо все получалось. Неправильно. Видела, что старается, а кроме злости в ответ ничего не чувствовала. По вечерам уходила в свою спальню с гордым видом и полночи в подушку плакала. Кому, спрашивается, хуже делала?

Спустя дней восемь Джером сам не выдержал, явившись ко мне посреди ночи. Я проснулась, почувствовав, что не одна в комнате, запаниковала, пока его не увидела. Джером на краю кровати сидел, спиной ко мне, и, опираясь на колени локтями, задумчиво смотрел перед собой. Я испуганно дернулась, когда он внезапно обернулся. Сжалась, отпрянула к изголовью, колени к груди подтянула, обхватила руками. Джером заметил, что не наигранно, что действительно мне страшно до чертиков. Отвернулся, скользнув напряженным тяжелым взглядом, но с места не сдвинулся.

Так и сидели, пока первые рассветные лучи полумрак не рассеяли и тени из углов не выгнали. А между нами молчание тягостное и мои наивные иллюзии распятые. Выгнать сил нет, а как вести себя правильно — понятия не имею. Да как можно правильно в нашей ситуации? О чем говорить? Какие слова подобрать? Выдохлась я за эти дни, душу вымотала.

— Уходи, — дрогнувшим голосом требую я.

— Так продолжаться не может, Эби, — отвечает сдержанно, а по коже мурашки бегут от его уставшего голоса.

— Поэтому ты уехать должен, — упрямо говорю я. — Сам видишь, что ничего не получается.

— А мы еще и не пробовали, — терпеливо возражает он. — Я ждал, пока ты успокоишься, поймешь, что я никуда не денусь. Хотел постепенно, как твой доктор советовала, а ты же упрямая, как черт. Бегаешь от меня, как обиженный ребенок. Пора заканчивать, Эби.

В душе боль лавиной нарастает. Заканчивать, значит. Подбородком в колени упираюсь, даже вдохнуть сложно.

— Мой отпуск заканчивается, — продолжает Джером. — Вечером мы с тобой возвращаемся в Чикаго.

— Мы? — слова застревают в горле. Он встает, сунув руки в карманы пижамных штанов, и разворачивается. Выражение лица непреклонное, строгое.

— Это не обсуждается, Эби. Поедешь со мной, — твердым непоколебимым тоном добивает Джером. — На месте разберемся.

— Нет, — качаю головой ошарашено. Сузив глаза, Джером окидывает меня решительным взглядом, неумолимо кивая.

— Да, Эби, — подтверждает он свое заявление. — Надо будет, силой увезу, но все же надеюсь на твоё благоразумие.

— На каком основании ты за меня решаешь? — возмущенно восклицаю я, недоверчиво глядя в невозмутимое лицо.

— На том основании, что я твой муж, а ты беременна. Ребенок должен жить в полноценной семье, — твердо произносит он.

— О семье вспомнил? — поражаясь его лицемерию, спрашиваю с сарказмом.

— Я и не забывал, — отвечает уверенно. Меня от злости аж передергивает.

— Да что ты! Нет никакой семьи, и не будет. Ты у меня не просил ребенка, а я тебе не навязываю. Сама воспитаю!

— Ерунду не городи, — обрывает с негодованием, подходит ближе, садится на край кровати и сверлит неумолимым взглядом. Отпрянув, я перемещаюсь в сторону.

— Чего ты боишься, Эби? — тяжело вздохнув, проговаривает Джером, заметив мой очередной неуклюжий маневр к бегству. — Меня? Так вот он я, нестрашный совсем. Ни мучать, ни пытать не собираюсь.

— Скажи, как ты это себе представляешь? Как мы будем жить? — выдыхаю тихо, и он смотрит на меня долго, внимательно, глаза задумчивые глубокие, грустные.

— Как захочешь, так и будем, — отзывается негромким голосом.

— А если никак не захочу? Мне смотреть на тебя невыносимо. Какие из нас супруги? — он вздрагивает от моих слов, словно я его ударила, лицо замкнутое, застывшее. А мне стыдно за брошенные слова становится, как будто снова я во всем виновата. И прикоснуться к нему хочется, разгладить морщины между сдвинутыми бровями. — А ты чего хочешь, Джером? — вырывается тихо.

— Семью хочу, — отвечает с горечью и тоской в голосе. — Настоящую. Все можно исправить, Эби, если ты попытаешься забыть о случившемся.

— А ты сможешь? — тихо интересуюсь. — Сможешь забыть?

— О чем ты сейчас спрашиваешь? — уточняет он, внимательно глядя на меня.

— Я помню все, — глядя в глаза, говорю охрипшим голосом. Сердце в груди от боли взрывается. — Каждую секунду, все, что говорила, делала, словно со стороны наблюдала. Тебя помню… И твое лицо, когда ты с ней по телефону разговаривал. Как смотрел на меня, как на последнюю шлюху.

— Не было такого, — побледнев, напряжённо возражает. Я мотаю головой, потому что не верю ни одному слову.

— Дуру из меня не делай, Джером. Я же понимаю, зачем Фей это сделала. Шоу для одного зрителя предназначалось. До конца досмотрел? Понравилось? — спрашиваю с бессильной злобой.

В его глазах тени пляшут, но взгляд не отводит, словно собственную выдержку испытывая.

— Только я сама не знаю, чем шоу закончилось, отключилась на самом интересном.

— Ничего и не было, Эби. Тебя в машину загрузили и домой отвезли, — негромко выдает правду, протягивая руку, чтобы прикоснуться, но я с силой ударю по ней, отодвигаясь на самый край.

— Да какая разница! — восклицаю с раздражением, — Если бы я не свалилась неудачно, то было бы. Может, еще бы просила.

— Это была не ты, — отвечает он, стиснув челюсти.

— Но тебя же не остановило, ты даже не заметил. Привык со шлюхами кувыркаться. Дорвался? Получил, чего добивался? Что смотришь? Еще скажи, что не понравилось. Ящик шампанского приготовил? Только им одним не обойдешься, Джером. Покруче что-то нужно, чтобы меня завести, потому что я больше по своему желанию с тобой в одну постель никогда не лягу, — заканчиваю свою тираду на яростной ноте. Прижимая ладонь к груди, пытаюсь отдышаться.

— Я думал, ты пьяная, темно было, — ушам не верю. Он еще и оправдываться пытается? — Не обвиняй меня еще и в этом, и так тошно, — голос его звучит хрипло и как-то безжизненно.

— А мне? Мне не тошно? Ты меня использовал. Точно так же, как тот блондин татуированный. Только тому обломилось, а ты… — с губ срывается рваное дыхание, глаза горят от упорно сдерживаемых слез.

— Тебе стоило мне сразу сказать о беременности, никуда бы вообще праздновать не поехали.

— Я, значит, виновата? — возмущённо кричу я.

— Никто не виноват, — сдержанно говорит, отрицательно качнув головой. Я свирепо рычу, готовая наброситься на него с кулаками.

— Черта с два никто! Ты. Ты! Все из-за тебя. И попробуй сказать, что это не так. Еще обвини в том, что с противозачаточными что-то напутала и специально забеременела, чтобы тебя удержать.

— Ребенок — это ответственность обоих родителей, — решительно произносит Джером, снова глядя покровительственным взглядом непреклонного надзирателя. — Именно эту мысль я пытаюсь до тебя донести. Я виноват, признаю. Ты права миллион раз. Но скажи мне, как исправить, и я сделаю все, что хочешь.

— Сотри мне память, Джером, — отчаянно выдаю единственный способ. — Потому что другого варианта нет.

— Варианты всегда есть, Эби. Мы справимся, переживем и попробуем начать все сначала. Я не обещаю, что будет просто и быстро…

— Замолчи! Ты уже обещал. Обещал, Джером! — слезы прорываются, стекая по щекам, но я не замечаю. Моя грудь объята огнем, а душа холодом. — Я не могу больше доверять тебе. Я тебя совершенно не знаю и не уверена, что хочу узнать. Мы притворились, что у нас все по-настоящему. Именно притворились. Но только я не играла, и мне больно, я… не знаю, что еще добавить.

— Я не нарушал данных обещаний, Эби, — признается он, глядя на меня самыми честными глазами в мире. Ну, конечно. Может, я и наивна, но не настолько, милый.

— Иди к черту! — резко бросаю я. — Ты лжешь. Как ты смеешь вообще лгать мне сейчас?

— Потому что я говорю правду, — настаивает Джером. Мне хочется рассмеяться ему в лицо или запустить чем-то тяжелым. — Помнишь, как ты сказала мне не так давно, что никогда не изменишься. Ты попросила меня верить тебе. «Если ты не поверишь, то ничего не получится». Твои слова, Эби. И я поверил. И сейчас прошу тебя сделать то же самое ради меня.

Какие-то пара слов, и мое сердце снова дает сбой, болезненно сжимается.

— Зачем ты это делаешь? — сдавленно спрашиваю я, закрывая дрожащими пальцами залитое слезами лицо. — Я же все видела.

— Я тоже видел, Эби, — произносит, возвращая в пережитый унизительный кошмар. — И я ни на секунду не поверил в то, что ты могла это сделать по своей воле, в своем уме.

— И снова ложь, — отрицаю я. — Ты постоянно устраивал сцены ревности на пустом месте… Я видела, как ты смотрел на меня. И даже находясь под кайфом, я испугалась.

— Это были боль и гнев, но не на тебя, а на себя, на то, что не защитил, не был рядом. Удар предназначался мне и попал в цель.

— Меня это должно утешить? Успокоить?

— Нет, — окидывает меня решительным взглядом. И, протягивая руку, на этот раз без сопротивления сжимает мою ладонь. Я вздрагиваю от такого знакомого и в то же время чужого прикосновения.

Мне больно, слезы встают в горле горьким комком. Я никогда не смогу объяснить ему, что случилось со мной. Совсем еще девчонкой я так много мечтала и фантазировала, я представляла нашу историю совсем иной, романтичной, чистой, красивой. И даже пережив тяжелые потери, я пришла в его мир все той же девчонкой. Но они растоптали все, опошлили, облили грязью. И самое ужасное, что он один из тех, кто это сделал. Мой муж, мой любимый, которому я доверила бы собственную жизнь, но больше не поверю ни одному его слову.

— Я здесь для другой цели, Эби, — поглаживая мои пальцы, мягко объясняется Джером. Вкрадчивые интонации его голоса обманчивы, и решительный металлический блеск глаз говорит куда больше, чем слова и прикосновения. — И ты поедешь со мной, не устраивая сцен. И мы будем жить, как раньше.

— Ты требуешь от меня невозможного, — отрицательно качаю головой, глядя на наши соединённые руки. Он проводит большим пальцем по моей раскрытой ладони.

— Я тебе противен? Так сильно? — пристальный взгляд синих глаз настойчиво наблюдает за моей реакцией.

— Нет, дело совсем не в этом, — я говорю правду, осторожно убирая руку.

— Объясни, — требует он, выжидающе глядя на меня.

— Ты видел меня такой… — начинаю я и сбиваюсь, пытаясь подобрать правильные слова. — Какой я себя даже в самом страшном кошмаре представить не могла. И тебе понравилось. Каждый раз, когда мы будем ложиться в постель, я буду думать, что ты ждешь чего-то такого, а я не способна. Никакое шампанское не поможет. Если хочешь получить удобную сексуально озабоченную куклу, то придется использовать средства посильнее.

— Никаких средств больше не существует, Эби. Лаборатории, где выпускался Купидон и его аналоги, уничтожены, — сдержанно отрезает он. Я хочу задать еще один вопрос, касающийся его причастности к смерти Логана и Фей, но не решаюсь. Я боюсь. Потому что знаю, я уверена, что это он.

— Кто ты такой, черт возьми? Что ты за человек? — вопросы звучат приглушенно. Удивление в его глазах очень быстро сменяется жестким выражением.

— Я Джером Морган, Эби, — холодным решительным голосом отвечает он. — Твой муж и отец твоего будущего ребенка. И нравится тебе это или нет, я не позволю тебе уйти. И убью любого, кто посмеет даже подумать о том, чтобы причинить тебе боль. Я понял одну важную истину. Ту, которой нас не научил отец. Не нужно никогда и ничего ждать. Надо жить, охранять то, что дорого, ни на кого не рассчитывать. Жить по своим правилам и законам, руководствуясь собственным кодексом. Не подставлять вторую щеку, не выжидать, по крупицам собирая улики и подбираясь к врагу. А нападать сразу, пока он не успел изучить тебя.

— Ты сейчас говоришь, как один из них…

— Я и есть один из них. Капитан Америка и Стивен Спенсер — несуществующие герои. В реальности никто бы из них не выжил, а Джером Морган смог, потому что он принял правила и изменил их под себя. Теперь я могу стать тем, кто управляет игрой. Это куда лучше, чем сидеть в осаде и прятаться остаток жизни где-то на острове.

— А какое место ты отводишь мне в этой своей новой жизни, Джером Морган? — запальчиво спрашиваю я, выслушав его яростную тираду.

— Самое главное, Эби, — уверенно заявляет он. — Больше никаких обещаний. Ты или веришь мне, или страдаешь в сомнениях и ревности. Но чтобы ты поняла, что я не собираюсь лгать тебе или играть на чувствах, я дам тебе нечто личное, — сунув руку в карман, он извлекает оттуда чёрный конверт и протягивает мне. Я в недоумении смотрю в непроницаемые глаза, но беру его дрожащей рукой. Сердце гулко бьется, пальцы покалывает от соприкосновения с гладкой бумагой. — Это даже не моя тайна, Эби, и то, что я ее доверяю тебе, говорит о многом. Я хочу, чтобы ты прочитала, пока я курю на террасе. А потом, если у тебя еще будут вопросы, я отвечу. Договорились?

Я коротко кивнула. Джером поднялся и, повернувшись ко мне спиной, пошел к балкону, толкнув стеклянную дверь, скрылся на террасе. Переборов внутреннее волнение и тревожное предчувствие, я дрожащими пальцами достала из конверта сложенные вдвое листы. Вместо печатного текста мой взгляд прошелся по аккуратному женскому почерку, что сразу вычеркнуло подозрение о том, что письмо было написано Дайаной Моро.

Прочитав заголовок и первый абзац, я с трудом сдержала желание разорвать листок и швырнуть обрывки Джерому в лицо, и послать его далеко и надолго вместе со своей откровенностью, которая на этот раз была неуместной.

Отложив письмо в сторону, я какое-то время сверлила его спину разъяренным взглядом, недоумевая, зачем он мне его вообще дал. Склонившись над перилами, Джером курил, глядя вдаль, на пустынный пляж и бескрайнюю линию горизонта. Его напряженная поза выдавала внутреннее волнение и напряжение. На что он рассчитывает? Зачем? Наверное, чтобы ответить на этот вопрос, мне снова нужно переступить через себя, и я, скрепя сердце, продолжила чтение.

«Здравствуй, Джером.

Хотя в нашем случае больше подойдет слово прощай. Злое, тяжелое, не оставляющее надежды. А я хочу, чтобы у тебя она была. И поэтому говорю «здравствуй». Здравствуй столько, сколько получится. И если ты читаешь, значит, я уже не увижу финала нашей не сложившейся истории. И никакого обещанного тобой рая не будет. Ты много давал обещаний, Джером, и каждый раз верил в них и сдержал бы каждое. Я знаю. Знаю, что ты не лгал мне, и пусть недолго, но мы были счастливы, отчаянно молоды и легкомысленны, мы урвали свой глоток свободы на заре катастрофы, не думая о последствиях, о том, что произойдет после ядерной зимы. Ты имеешь право сомневаться, но я была максимально искренна. Настолько, насколько позволяли обстоятельства.

Наверное, это пятое по счету письмо, не уверена. Каждый раз, когда я готова была передать свое послание Квентину, что-то происходило, и я переписывала. Все время казалось, что я что-то не сказала, забыла, упустила самое главное. Долгое вступление, потом неровными скачками по событиям и в итоге мучительные оправдания. Хорошо, что ты их не прочтешь никогда… То, что ты держишь в руках, последнее, и поэтому самое правильное и откровенное.

Когда-то очень давно Квентин сказал мне, что только мертвецы не врут. И я не буду. Мне только хочется надеяться, что я умерла достойно, не унижалась, не струсила в последний момент. Мы можем бесконечно воображать себя сильными и уверенными, представлять, как с гордо поднятой головой зайдем на эшафот, цепляясь за совершенные преступления, но в истории, реальной истории, описаны совершенно другие случаи. Даже грозные короли на плахе мочились в штаны и умоляли о пощаде.

Не знаю с чего начать. Мы так много слов сказали, но ни одного главного. Что между нами было? Туман из воспоминаний, безумие и помешательство. Влюбленность первая и потому незабываемая, страстная, пронзительная из-за своей незавершенности. Я бы хотела сказать любовь, но, боюсь, что слишком громко и смело получится. Понятия о любви у нас с тобой разные. И каждый по-своему ошибается. Не было у нас шанса, и быть не могло с того момента, как посреди ночи меня разбудил свист автомобильных покрышек, крики и выстрелы, доносящиеся из вашего дома. Именно так все закончилось: и юность, и мечты, и надежды на будущее. Жизнь разбросала нас, отрезала. На противоположные полюса закинула. А я девчонка была, глупая, не понимала еще, как мир устроен, что два слоя всего существует, и нет никакого среднего. Хозяева жизни и те, кто их обслуживает. И как не бейся, не сломать систему, которая веками строилась. Мне бы осознать еще в самом начале, что сопротивление бессмысленно, но никак не предполагала, что мы с тобой по разные стороны окажемся. Но не думай, я не оправдываюсь и на жалость давить не собираюсь. Поздно уже и бессмысленно.

О себе надо рассказать, но это самое сложное. Ты уже что-то знаешь, о чем-то догадываешься, свою версию Зак разболтал, но только я правду знаю.

Родилась в Чикаго, там же выросла. О детстве писать не хочу. Пустое оно было, безрадостное. Я вообще до тебя не жила. Трепыхалась, как муха в паутине. Ни ласки, ни любви от матери не видела, мешала ей, раздражала своим присутствием. Я и не знала, что у кого-то по-другому бывает. А ты так на меня смотрел, что дух захватывало, внутри все замирало, таяло, возрождалось для чего-то нового, необычного. Мы еще и парой слов с тобой не обмолвились, а я чего только себе не придумала. Иллюзии закончились с появлением Зака Моргана. Меня передали ему на бессрочное пользование, как игрушку.

Больно было, словно сердце из груди вынули. От него я другим человеком вернулась, на мать смотреть не могла. Да она и не настаивала. Может, вину свою чувствовала и поэтому не трогала.

Однажды мы с ней крупно повздорили, когда мама мне заявила, что Зак опять игрушку к себе затребовал. Я в слезы, на коленях ползала, за руки хватала, истерику устроила, покончить с собой грозилась, жалость вымаливала. Идиотка наивная. Она меня по щекам отхлестала и с лестницы спустила.

Я убежала и на тебя наткнулась. В глаза твои посмотрела и как в омут прыгнула. И пропала, закружилась, выдохнула. Человеком себя почувствовав, девушкой любимой, особенной. И словно не было ни Зака, ни предательства матери, ни грязи всей этой. Только о тебе днем и ночью думала. С ума сошла от любви, от счастья, парила, как птица, на свободу вырвавшись. Ничего с тобой не боялась. Вечность готова была за руку по паркам бродить, молчать или болтать о всякой всячине. Но реальность быстро крылья подрезала. И месяца не прошло, как меня снова силком к Заку отправили. Волоком в его дом тащили. Ему плевать, только скалился. Любимое развлечение прибыло. Пользовался сколько хотел, а в промежутках заботился, как о ценном приобретении, лоск наводил, подарки дарил, выгуливал. Впечатление произвести пытался, соблазнить, приручить, купить, а когда не подействовало, и стараться перестал. Зачем себя утруждать, если у зверушки нет выбора, кроме как ублажать хозяина.

Вот так и жила я в двух параллельных реальностях. В одной шлюха для Зака Моргана, в другой — девчонка в тебя влюблённая. Страшнее всего было, возвращаясь, в глаза тебе смотреть и улыбаться, врать про тетку в другом городе. Может показаться, что я в тебе утешение искала, но такие чувства не подделаешь. От одного твоего взгляда все внутри вспыхивало, и робость, и страх, словно никого до тебя не было. Влюбилась до одури, только тебе верила и на край света пошла бы, не задумываясь. Надеялась, что наладится, что удастся мне как-то вырваться. Столько раз хотела признаться, а страшно, до жути страшно было, что отвернешься, не поймёшь, меня винить станешь. Все могла пережить, кроме твоего разочарования. Горела с тобой, оторваться не могла, успокоиться, будто знала, что мало нам времени отмеряно. А потом дождливая ночь, крики, выстрелы, сирены полицейские. Я в ночнушке, и дом догорающий. И мечты на заплаканные щеки пеплом опадающие.

Я Моро на следующий день встретила. Стояла на пепелище, слепая от слез, раздавленная, оглушенная. А он как из-под земли появился. Говорил что-то, успокаивал. Я сама не заметила, как стала прислушиваться. Голос вкрадчивый, взгляд пронзительный, манеры галантные, ненавязчивые. Он мне про Морганов рассказал, и что мать для них за твоей семьей шпионила. И что ее вместе с мужем Логан ликвидировать приказал. Квентин мне помощь предложил, и я поехала. Тогда, казалось, терять больше нечего, а Квентин умеет быть убедительным.

Мать с отчимом действительно погибли в аварии спустя пару недель. И про Купидон я правду тебе говорила. Мама много лет его употребляла, в последние годы совсем не в себе была. А кто еще в здравом уме дочь свою родную за таблетку искусственного счастья продаст?

Квентин меня в гостевом коттедже поселил. Наблюдал, присматривался. Благодетеля из себя разыгрывал, силки для меня раскидывал, добротой заманивал, заботой, вниманием. Рассуждать любил, мировоззрение свое навязывал. О жене много рассказывал.

Как и ты, он считал, что есть между нами что-то схожее. В глубине души понимала, не просто так он добреньким прикидывался, но Моро умел пыль в глаза пустить. Галантный, породистый, холеный. И больной, одинокий, свой дом превративший в госпиталь. Врачи рядом с ним круглосуточно. Не понимала я, зачем он за жизнь так цепляется. Ни жены, ни детей. А сам изнутри полый, холодный и равнодушный. Закрадывалась мысль, что сходство с женой его ко мне расположило, боялась, что история с Заком повторится, но теперь больного старого мужика обслуживать придется.

Только Квентин Моро не Зак Морган, его развлечения на ранг изощреннее. Каждый шаг просчитал. Безумен до гениальности. Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Ход твоих мыслей предугадываю. Но ошибаешься, Джером. Как женщину он меня не использовал, да и не уместно это было бы в моем положении. Вот мы и приблизились к самому страшному.

Ты как-то спрашивал про татуировку на ладони, мне солгать пришлось. Наколка на руке к матери никакого отношения не имеет. Действительно первая буква имени. Но не женского, а мужского, точнее, детского. Когда узнала, что беременна, срок большой был, но я бы на аборт все равно не осмелилась. Я в глубине души тебя ждала, верила, что вернешься за мной, почувствуешь, что во мне твоя частичка развивается. Моро, конечно, все про отца ребенка выспросил, а после постоянно держал в курсе твоей насыщенной новой жизни. А если смотреть и слушать не хотела, заставлял насильно. Вот так, Джером, иллюзии рассыпаются, надежды на лучшее рушатся.

Кайл родился летом. Жара стояла невыносимая. Роды были тяжелые, выматывающие, но, когда мне сына на грудь положили, я от счастья и радости целый час проплакала.

Волосы темные, глазки синие, пальчики крошечные, кожа нежная. Что любить так способна, никогда не думала. Все растворилось, забылось, ни обиды на тебя не осталось, ни ревности. К сердцу прижимала, насмотреться не могла.

Через год мое счастье закончилось. При осмотре у Кайла нашли серьёзную патологию. Операция сложная требовалась, дорогостоящая. А я что могла? Ничего своего не было. Вот тогда и всплыли истинные мотивы моего благодетеля. Разумеется, никакой благотворительности он не планировал. За все, что дал мне, спросил по полной, по тарифу завышенному.

Из гостевого коттеджа меня в дом на закрытый этаж перевели, дрессировать начали, к работе особой готовили. Там я с другими девушками познакомилась. Иногда к Квентину приходили привилегированные друзья, которых девчонки были вынуждены радостно встречать. Они служили чем-то вроде пикантного изысканного угощения.

Не экономил Моро на своих девочках. На Купидоне держал, а не на Имитации. С аналогом эффект другой, как в борделях дешевых, а тут высший уровень. Девчонки не только физически ублажали, но и компанию составить могли на светском рауте, разговором увлечь, массаж сделать. Полный сервис для VIP-персон. Многие из них периодически покидали резиденцию Моро, некоторых покупали, кого-то он дарил, а мне было запрещено выходить за территорию.

Лиен тоже была из подаренных девочек. Разумеется, тоже с особой миссией. Она к Моро приходила за Купидоном раз в месяц, там мы с ней и пересеклись. Я не хотела ее травить. Само получилось. Она нас с тобой увидела случайно на улице. А когда в следующий раз пришла, Моро ей отказал, и следующие несколько недель держал в напряжении, а потом через меня передал упаковку препарата.

Клянусь, Джером, я не знаю, что внутри было. Но я ей смерти не желала. Это уже с Кайли сработала осознанно, но там была другая история.

Не думай, что Моро щадил меня или создавал особые условия. Мне еще меньше повезло, потому что Купидон на меня по неизвестным причинам не действовал. Приходилось работать через отвращение. За новость о сыне я любую прихоть готова была выполнить. И словно сильнее помучить, Моро продолжал предоставлять подробный отчет о каждой новой потаскушке и о том, как ты отлично устроился у новых родственников. Автомобиль с личным водителем, должность руководителя в успешной компании, пентхаус роскошный, шмотки брендовые, вечеринки закрытые. Я жила, как в аду, как в агонии. От звонка до звонка, а между — мужики похотливые. Мерзость, грязь, оцепенение.

Кайл после операции в больнице несколько месяцев провел, а мне ни разу не позволили его увидеть. Когда выписали, лето было, жарко, солнечно. Пару дней мне Моро дал отпуска, оставив с сыном в гостевом домике, а потом велел вернуться к прямым обязанностям.

Ловушка намертво захлопнулась. Моро меня сыном привязал крепче, чем Купидоном остальных девчонок. После мне Кайла только на несколько часов раз в неделю приводили, и когда из рук выдирали, мы оба рыдали взахлеб. Такую душевную боль даже животное не выдержит…

А когда важные гости Моро на меня жаловаться стали, он Имитацию в ход пустил. И знаешь, так действительно проще было, ни боли, ни отвращения. Один недостаток — когда действие заканчивалось, подохнуть хотелось, выть диким зверем, вены зубами вскрыть, голову разбить о стены. Если бы не Кайл, я бы не выжила. Но у судьбы на меня планы пострашнее были.

Через полгода Кайл заболел, простыл, как со всеми малышами случается. Мне его две недели не показывали. Оказалось, осложнение на ослабленное сердце пошло, и даже Моро с его деньгами и возможностями бессилен оказался. Я об одном молила, чтобы меня в палату пустили хоть на минуту, на секундочку, обещала что угодно для него сделать, пол под ногами целовала. И он выполнил мою просьбу и о данном мной обещании не забыл.

Больничная кровать большая казалась, а Кайл такой маленький. Темные волосики вихрами вокруг головы, личико бледное, кожа прозрачная, реснички длинные, черные. Он так и не посмотрел на меня глазками твоими синими. Я по руке тоненькой его гладила, песенки пела, которые никогда от своей матери не слышала, остаться со мной умоляла. Всем богам молилась. И черту, и дьяволу. Меня утром из палаты силой вывели, в коридоре бросили и в реанимацию больше не пустили. Я там в беспамятстве несколько дней на кушетке провела. Потом врач меня растолкал и с бесстрастным лицом сообщил, что все для Кайла закончилось. Мой мир в одно мгновение выключили. Не кричала я, не билась, не плакала. В одном дне застряла на несколько месяцев, утратив связь с реальностью. Меня насильно из темноты вытаскивали, накачав транквилизаторами. Первый раз глаза по-настоящему открыла только на кладбище. Моро похоронил Кайла в могиле твоей матери, ни имени, ни памятника. Только на надгробии Купидона попросил выгравировать, как единственная память об улетевшем ангеле. Для Моро это место всегда было особенным, как сакральное капище, личное чистилище. Все по-разному расстаются с призраками, а Квентин не хотел прощаться, он воскрешал историю, запуская ее заново, но уже с другими участниками.

Очень сложно объяснить, что именно нас меняет и в какой момент превращает в людей, которых обычно избегаем в жизни. В тех условиях, что я жила, сложно остаться незапятнанной. После смерти Кайла я сама жить перестала, перешла на голый инстинкт, не задумываясь о моральной стороне. Мне было плевать с кем, когда, куда. Все потеряло значение, смысл, цвет, свет и запах. Я не могла вырваться, в душе апатия, наркотический дурман Имитации, искусственные поддельные эмоции и фальсифицированная реальность, покинуть которую не было ни одной возможности. Моро надежно охраняет свою собственность.

Ну а дальше… Дальше заключительная часть истории, вероятно, тебе уже известная. Я чем глубже ныряла, тем ниже дно оказывалось, и страшнее были требования. Моро безумный человек, безжалостный. На его стороне власть, связи, влияние. Он уверен, что все продаются, и не ошибается. Только цена у каждого разная. Сумасшедший фанатик, точно рассчитывающий удары, отличный психолог, читающий свою жертву, как открытую книгу, в которой каждое слабое место красным цветом выделено. Я не врач, чтобы диагнозы ставить, но в том, что он безумен, нет ни малейшего сомнения, а такие люди от своего не отступятся, с маниакальной одержимостью к цели движутся. И остановить нельзя. С его-то возможностями. Приговорённому бояться нечего, смерть за спиной, а перед глазами прицел наведенный, а в голове собственная картина истории придуманной.

Я ближе всех к нему была, глаза его больные видела, когда он мне планы свои озвучивал. Ни единого сомнения, проблеска совести. Всю жизнь один в своей ненависти: деньги, власть, а в душе пустота и пепел развеянный. Я сбежать неоднократно пыталась, и каждый раз возвращали, наказывали с особой изощренной жёсткостью. Однажды мне особенно сильно досталось, я несколько дней провела без сознания. И Моро как будто сжалился, пообещал одно условие мое выполнить, если бегать перестану и делать стану все, что потребует.

Это случилось как раз накануне приема у сенатора. Нет, оплаченная цена не казалась завышенной. Мне терять, кроме тебя, было некого. Если существовал хоть один шанс, что он слово сдержит, я должна была его использовать. Только Моро меня вокруг пальца обвел, надавив на слабое место. Не собирался он тебя убивать, а меня, как оружие использовал, зная, что так тебе больнее достанется. Он из тебя свое подобие лепил, продолжение сильное, безжалостное, эмоционально погасшее, морально убитое.

У Дьявола есть свои антихристы, вот и Моро, создав культ себя любимого, вознамерился обзавестись приемником. А чтобы просто так не досталась империя, ряд препятствий придумал, испытания, преграды, лишения, и все руками врагов своих, а он сам в тени наблюдателем. Всех уничтожил, кто для тебя имел значение, методично загонял, испытывал.

Мир горел вокруг, но тебя не затрагивал. Последней в списке оказалась дочка Спенсера. На чувствах девчонки сыграли, на ревности. Со мной пошла даже не задумываясь, оглушенная сообщениями о твоих похождениях. Она уже под кайфом была, когда я про беременность догадалась. Себя дурочкой шестнадцатилетней вспомнила, и как лишилась самого ценного, как сама умерла в коридоре напротив дверей реанимации. Я ее, как себя увидела, понимала, что не простит, не забудет, не оправится. В шоу поздравительном изначально трое участников планировалось. Все до мелочей предусмотрено и продумано.

Ее случай спас, а вовсе не моя совесть дрогнула. С кровати неудачно рухнула, а пока в чувство приводили, время потеряли и домой отправили. Тебе послали то, что отснять успели.

Ты думаешь, что я намеренно не говорю о своих преступлениях, не пишу подробности, оправдания. Но кому нужны мои объяснения? Похоронены все и оплаканы. Никого не вернуть запоздалым раскаянием.

Я свою жизнь могу разделить на три периода. Первый начался, когда меня впервые продали. Тогда только ты меня от отчаяния удерживал. Во втором жила ради сына, тебя потеряв. Когда Кайл ушел — ничего не осталось. Ни смысла, ни желания продолжать существование. А в третий период для тебя самый трагический — мы снова с тобой встретились.

Не зря говорят, что безумие заразное, но, если долгие годы твоя жизнь и свобода находятся в руках сумасшедшего, уверовавшего в свое превосходство, иначе не получается.

Ну вот, пожалуй, и все, пора заканчивать. Самолет через час. Вещи собраны. А в конце могу сказать то, что ты уже слышал однажды, но воспринял, конечно, по-своему.

Больно? Можешь не отвечать. Теперь ты знаешь, что чувствую я. Как живу изо дня в день.

Каково осознавать, что тебя используют? Когда ты чувствуешь, что загнан в ловушку, из которой нет выхода? Ты готов пойти на любые жертвы, совершать страшные поступки, делать все возможное и невозможное, чтобы разорвать порочный круг и защитить то, что тебе дорого? Совесть, страх. Личные принципы, чувства, любовь, боль — все перестает иметь значение, кроме конечной цели.

Я свой выбор сделала, Джером. Ураганом по тебе прошлась, но ты выстоял и остался жив, а это главное. Ну, а раз письмо читаешь, Моро мое условие выполнил.

Прощения не прошу, не оправдываюсь. Отпусти меня, если можешь, и себя прости. Если бы у меня была вторая жизнь, я прожила бы ее совсем иначе, но мне досталась только эта. А ты береги живых, Джером, и может быть, однажды ты найдешь в себе силы перестать меня ненавидеть так сильно, как сейчас.

Я люблю тебя, но есть тот, кого люблю больше… и он всегда со мной, в моем сердце, в душе и мыслях. Я к нему уйду, как только все закончится. Ему нельзя одному, вдруг там холодно.»