Глава 14

«Людям, которых любишь, говорить «нет» нельзя — во всяком случае, часто. В этом весь секрет.

Марио Пьюзо «Крестный отец».

Год спустя. Чикаго

Джером

— Ты выдернул меня прямо с совещания. Надеюсь, что причина более чем уважительная, — раздраженно говорю я, проходя в кабинет и захлопывая за собой дверь. Бернс невозмутимо приподнимается мне навстречу, указывая рукой на кресло напротив себя.

— Добрый день, Джером. Присаживайся. Рад, что ты нашел для меня время, — произносит сдержанным вежливым тоном. Не скрывая своего негодования, я с грохотом отодвигаю стул и сажусь. Меня передергивает, когда из спальни начинают доноситься характерные звуки фильмов для взрослых. Как же мне осточертел этот цирк.

— Словно у меня был выбор, — холодно отзываюсь я, откидываясь на спинку кресла. Мария снова пыталась устроить шоу в коридоре для случайно проходящих мимо свидетелей. Еще минута, и она бы разделась прямо там. — Ты не хочешь придумать другое прикрытие для наших контактов?

— А чем тебя не устраивает Гонсалез? — Бернс удивленно приподнимает брови. — По-моему, она весьма достоверна.

— Даже слишком. Но ты, кажется, забыл, что я женат. Пока еще женат, — уточняю я, скрипнув зубами от едва сдерживаемого гнева. Достаю телефон и демонстрирую агенту Бернсу ленту новостей, в которой в очередной раз обсуждается мой бурный длительный роман с неотразимой испанской моделью. — Думаешь, моей жене приятно это читать?

Бернс равнодушно пожимает плечами, глядя на меня чуть ли не с удивлением.

— Я думаю, что она понимала, за кого выходит замуж, Джером. Не строй проблему на пустом месте. Мужчины твоего положения имеют таких, как мисс Гонсалез, десятками, не беспокоясь, что по этому поводу скажет жена. Насколько я помню, ваш брак был заключён не под влиянием чувств.

— Это вообще тебя никак не касается, — отрезаю ледяным тоном отрезаю. — Я просто выдвигаю требование, Бернс. Придумай другое прикрытие. Здесь я больше не появлюсь. Наше сотрудничество, насколько я помню, предусматривает двусторонние усилия.

— Став отцом, превратился в примерного семьянина? — усмехнувшись, недоверчиво спрашивает Бернс. — Надолго хватит? Мария Гонсалез идеально вписывается в легенду, и вы, между прочим, отлично смотритесь в кадре.

— Эбигейл придерживается другого мнения, и я тоже.

— Ты упрямый, — выдыхает Бернс, складывая руки на столе. — Я подумаю, что можно сделать. Хочешь, заменим девушку на парня, — он откровенно насмехается. — В таком случае твоя жена будет меньше волноваться?

— В таком случае наши договоренности потеряют актуальность, — категорично отзываюсь я.

— Ты не забыл, что я могу тебя засадить за решётку на парочку пожизненных сроков? — как бы между прочим напоминает Дэвид.

— Угрозы не лучший фундамент для совместной работы.

— Я просто хочу, чтобы ты помнил, кто тут устанавливает условия. Я готов идти на уступки, но и ты должен проявлять уважение, а не врываться сюда, как разъярённый неандерталец. Мы цивилизованнее люди, и все вопросы должны решать именно так.

— Отлично, — напряжённо киваю я. — Я тебя понял. Переходим к делу. Что за срочность?

— Генри Лайтвуд умер вчера при загадочных обстоятельствах, — с важным видом сообщает Дэвид. — В прессу информация поступит сегодня. Официально — сердечный приступ, но есть и другая версия. Его отравили неизвестным веществом, следов которого в крови не осталось. В числе подозреваемых Дино Орсини, назначенный его приемником.

— Лайтвуд сделал приемником любовника? — нахмурившись, с недоумением спрашиваю я.

— Да, прямых наследников не осталось, а его нездоровая любовь к Орсини давно не секрет для узкого круга приближенных, — сухо отвечает Бернс. — Триада сейчас переживает не лучшие времена. Сначала рухнул «Доминник Групп», одна из крупнейших компаний конгломерата, потом застрелили одного из директоров Триады, теперь пришел черед Лайтвуда. ФБР заинтересовано в том, чтобы связи Триады и Медеи не оборвались из-за случившегося. Нам необходимо это сотрудничество, Джером. Понимаешь, к чему я веду?

— Не совсем, — качаю головой.

— Дино Орсини займет место Лайтвуда в Правлении, и все сделки между Триадой и Медеей будут проводиться через него.

— И?

— Мне известно, что у вас имеются некоторые претензии друг к другу, — Бернс бросает на меня внимательный взгляд.

— Ты заблуждаешься, — резко опровергаю его подозрения. — Мне плевать на этого зарвавшегося продажного ублюдка.

— Я хочу, чтобы личная неприязнь не мешала плодотворной работе. Триада даже в нестабильном положении имеет огромное влияние на преступную деятельность в Калифорнии и Нью-Йорке. С Лайтвудом тебе удавалось успешно вести совместные проекты. И результат ощутимый, Джером. На сегодняшний день перекрыты многочисленные пути перевозки наркотиков и оружия, ликвидированы владельцы наркопритонов. Мы делаем хорошее дело, Джером. Заметь, что подозрение партнёров ни разу не упало на тебя. Мы выполняем свои гарантии и обязательства и надеемся, что ты и в дальнейшем нас не подведешь.

— Я понял, вы ангелы возмездия, — отвечаю бесстрастно.

— Твой сарказм неуместен. — Бернс смотрит на меня с неодобрением и растущим напряжением. — Я хочу убедиться, что договорённости с Триадой останутся в силе с приходом к власти Орсини, — настойчиво повторяет он.

— Я не мешаю личное и бизнес, Бернс, — с раздражением констатирую я. — Твои опасения беспочвенны. Мне абсолютно безразлично с кем вести дела.

— Это тоже не совсем верный подход. Партнёры должны доверять друг другу. Отсутствие уважительных отношений, как правило, отражается на деловой сфере. ФБР в данный момент весьма заинтересовано в том, каким веществом был убит Генри Лайтвуд, и если Орсини как-то причастен к этому, то твоя помощь нам не помешает, учитывая некоторые обстоятельства.

— Что за обстоятельства?

— Триада занимается многопрофильными направлениями развития бизнеса. Это тебе известно. Но не так давно появились тревожные данные, что в пригороде Сан-Диего около двух лет назад под негласным покровительством Лайтвуда был открыт подпольный цех, в котором ведутся разработки экспериментальных препаратов.

— Думаешь, там испытывают вещество, которым был отравлен Лайтвуд? — выдвигаю первое пришедшее на ум предположение. Бернс отрицательно качает головой, сохраняя мрачное выражение лица.

Мое сердце тревожно сжимается, когда он выдвигает ящик стола. Напряжённый взгляд неотрывно следит за мной, пока он, как и год назад, начинает выкладывать на стол фотографии мертвых женщин.

— Ничего не напоминает? — намекает Дэвид. — Все девушки работали в сфере оказания секс-услуг в Сан-Диего. Большинство тел не опознано. Признаки насильственной смерти отсутствуют. Известных наркотических веществ в крови не обнаружено.

— Купидон? — упавшим голосом произношу ненавистное слово, чувствуя растущую в груди ярость. Сколько, бл*дь, можно?

— Вероятно, аналог. Но где Имитация, там и его старший собрат, — вздохнув в притворном разочаровании, подтверждает мою догадку Дэвид Бернс.

— Как это возможно? — свирепо спрашиваю я.

— Не будь наивным, Джером, — с деланной небрежностью передёргивает плечами Бернс. — Вариантов масса. Моро мог передать состав своему партнёру, либо один из лаборантов продался Лайтвуду.

— Последний вариант можешь вычеркнуть. Утечка со стороны сотрудников исключена. Это Моро, — яростно вырывается у меня. — Больной ублюдок.

— Мне нравится твоя злость. Сейчас она как раз уместна. Мы снова вернулись к тому, с чего начали. Нам нужен Купидон, Джером.

— Куда едем, босс? — спрашивает Дрейк. Устало опустившись на сиденье, я достаю телефон, просматриваю свое расписание и десяток сообщений от секретарши, встревоженной моим отсутствием. Я пропустил две важные встречи. Просто блеск, придется перенести их на вечернее время. Эби будет в ярости. Черт, она уже в ярости, если успела ознакомиться с последними новостями.

— В офис, — мрачно отвечаю я, чувствуя себя морально выпотрошенным. Из головы не выходят шокирующие сведения, полученные от Бернса. Все мои усилия покрылись прахом безумного Квентина Моро, Больной ублюдок даже после смерти не перестает поганить мне жизнь. Придется начинать все с начала, бл*дь. Бл*дь! И задача теперь сложнее, потому что я должен играть на чужом поле.

— Босс, Брекстон не смог вам дозвониться, он оставил сообщение, прочитайте, — сообщает Дрейк, заводя мотор и плавно выдвигаясь со стоянки. Я снова заглядываю в телефон, не надеясь увидеть там что-то позитивное. И мои подозрения мгновенно материализуются. Брекстон пишет, что у Кеннета резко поднялась температура и Эби ездила с малышом в больницу, но сейчас они оба уже дома. Челюсть сводит от напряжения, я тяжело выдыхаю, убирая мобильный в карман пиджака.

— Дрейк, маршрут меняется. Мы едем домой, — резко бросаю я и набираю номер секретарши. Необходимо отменить все встречи и перенести на другие дни.

— Хорошо, босс, — с неприкрытым облегчением кивает Дрейк. — Дети часто болеют, простуда, зубы и все такое, — добавляет он. — У меня племяннице год, так сестра все время паникует из-за каждого чиха. И, воо…

— Я смотрю, все в курсе, что происходит с моим сыном, кроме меня, — бесцеремонно обрываю парня с нарастающим раздражением. — А сейчас я приеду домой и выслушаю град претензий в свой адрес, останусь виноватым по всем статьям, и самое интересное — моя жена действительно считает, что я дерьмовый отец. Ты согласен с ней, Дрейк?

— Босс, Молли так не считает. Она просто не хочет отвлекать тебя от рабочего процесса, — тактично отвечает телохранитель.

Разумеется, он не скажет то, что думает на самом деле. И мне по большему счету плевать на его мнение. Я отворачиваюсь и смотрю в окно, не собираясь продолжать разговор. Тянусь за сигаретами и останавливаюсь передумав. Запах табака на одежде приведет Эби еще в большее раздражение.

После рождения Кеннета она всерьёз взялась за здоровый образ жизни и почему-то начала именно с моих вредных привычек. Курение и алкоголь оказались под полным категорическим запретом. Разумеется, я периодически его нарушаю, и мы потом неделями не разговариваем. Точнее, я веду себя как обычно, а Эби демонстративно дуется, всем видом показывая свое негодование и разочарование.

Нашу семейную жизнь вообще сложно назвать нормальной. Мы словно существуем в параллельных вселенных, пересекающихся только по вечерам и в редкие выходные, но и то исключительно на почве общей заботы о сыне.

Я целыми днями пропадаю в офисе, систематически уезжаю в длительные рабочие поездки. У Эби тоже свои заботы: Кеннет, учеба, дом. Осенью она все-таки поступила в университет, находясь в глубоко беременном положении, хотя я убеждал ее подождать год. Но если Эби что-то вбила в голову — спорить бесполезно и чревато головной болью. Она посещала занятия до самых родов и вернулась к учёбе через два месяца после рождения Кеннета.

Нельзя сказать, что она свалила заботу о ребенке на няню. Это совершенно не так. Эби учится максимум до двух часов дня и все остальное время посвящает Кену, а задания и проекты делает по ночам, когда ребенок спит. И выполнение курсовых работ — единственное, чем Эби занимается по ночам. Я не вхожу в сферу интересов собственной жены. И это чертовски сложно выносить, учитывая тот факт, что у меня уже восемь месяцев не было секса.

Когда год назад я убедил Эби вернуться… Нет, практически силком увез в Чикаго, нам пришлось несколько недель заново привыкать друг к другу. Я был предельно внимателен и острожен, но Эби все равно держала дистанцию и смотрела на меня, как на незнакомца. Я пытался разговаривать с ней, но она уходила в глухую оборону или начинала плакать, и мне приходилось отступать.

Вероятно, не стоило давать Эби письмо Фей с исповедью, и попытка продемонстрировать максимальное доверие и открытость была воспринята иначе. Но в то же время для меня это была единственная возможность сказать правду, объяснить, что произошло. Эби ни слова мне не сказала, вернув конверт, но в ее глазах появилось что-то новое, то, чего я раньше не видел. Она смотрела на меня и словно не видела.

Но мы искренне пытались, прилагали усилия, чтобы снова выстроить отношения. Нас немного сблизило обустройство детской, приятные хлопоты с закупкой вещей для малыша, выбор имени, совместные визиты в больницу, прогулки по вечерам. Но напряжение между нами никуда не исчезало, нарастая, как снежный ком. Мы пробовали разрушить его в постели, но там дела обстояли еще хуже. Эби буквально трясло от любого моего прикосновения, не от страсти, разумеется. Последний раз мы занимались сексом, когда она была на шестом месяце беременности. Потом возникли небольшие проблемы с анализами, и врачи порекомендовали воздерживаться от интимных отношений до родов. Эби вздохнула с облегчением, и это настолько красноречиво было написано на ее лице, что хотелось застрелиться.

С каждым днем беременность делала Эби все красивее и женственней, но я даже обнять ее не мог, не заметив выражение холодного напряжения в глазах. После рождения Кеннета она уже сама придумывала причины, чтобы уклониться от занятий любовью. Когда нашему сыну было две недели, Эби переселилась в детскую, объяснив свой поступок беспокойством и тревогой за ребенка, не исчезающи до сих пор. Я с отчаянной ясностью понимаю, что наши отношения далеки от идеальных, и супружескими их назвать нельзя. Только врожденное упрямство не позволяет опустить руки и поставить крест на нашем браке. Не знаю, сколько обычно длятся сложные времена у других семейных пар, но мне кажется, что год — еще не приговор. Или я напрасно себя успокаиваю?

Для молодого искушенного парня, постоянно вращающегося в обществе, полном доступных и самых изысканных соблазнов, сохранять верность жене, которая его не хочет — не просто подвиг, но и мучительная боль. Спортзал и бассейн помогают частично снять напряжение, но однозначно физической нагрузки недостаточно. Я четко осознаю, что если позволю себе хотя бы раз поддаться искушению, то назад возврата точно не будет. Не хочу быть воскресным папой, мне невыносима мысль, что Эби встретит другого и на него будет смотреть точно так же, как вечность назад на меня. И этого никогда не произойдёт. Я ей не позволю.

Есть что-то мистическое в том, что именно сейчас. В непростой, выматывающий морально и физически период, в мою жизнь снова вернулся Купидон, словно дьявольское искушающее проклятие Квентина Моро. Как будто этот человек, так досконально просчитывающий каждый свой шаг, мог знать, что момент, о котором он говорил мне когда-то, однажды настанет.

«А если есть более легкий выход? И всего одна таблетка сможет заставить ее взглянуть на тебя другими глазами?»

«Купидон делает женщину счастливой в абсолютном смысле этого слова… Она парит, цветет, жаждет любви и страсти. У нее нет претензий и жалоб на этот мир, который ей кажется таким же совершенным, как и она сама.»

Я безумно хочу увидеть Эби счастливой и влюбленной, но по-настоящему, а не под искусственным воздействием. Я понимаю, теперь понимаю, почему некоторые мужчины решаются на подобный шаг. Большинство, конечно, ради интереса и прихоти, или просто потому, что могут себе это позволить. Но есть и другой процент доведённых до отчаянья мужчин, готовых на что угодно, чтобы заставить свою женщину любить их.

Не только пресыщенность и жажда новых ощущений создают спрос на Купидон, но и одержимая безответная любовь, и неутоленное желание.

Я не могу поверить, что действительно раздумываю над имеющейся возможностью вернуть влюбленную, сумасбродную, остроумную Эби в свою жизнь и постель. Моро со своей больной извращенной философией в чем-то оказался прав. Как он там говорил:

«Виновные будут наказаны… Мы все в определённый момент жизни мечтаем и жаждем изменить мир. А спустя годы этот мир меняет нас, подстраивая под свои законы.»

Я победил всех своих врагов, уничтожил, стер с лица земли, но самый главный враг скрывается внутри. И бороться с самим собой порой сложнее, чем в одиночку с целым миром. Черт, я бы все отдал за то, чтобы увидеть Эби прежней, почувствовать ее робкие неуверенные и немного пугливые прикосновения, посмотреть в глаза, наполненные безусловной любовью. В которую я не верил, бросался, и потерял, а теперь не знаю, как вернуть. И мне страшно оттого, что я могу, да, черт возьми, я могу, но никогда не сделаю.

Я захожу в дом с заднего входа, сразу поднимаюсь в детскую, столкнувшись в дверях с миссис Дьюк. Мне кажется, что Эби намеренно выбрала на должность няни женщину средних лет с невыразительной внешностью, но с огромным опытом и хорошим образованием.

— Как он? — с тревогой спрашиваю я.

Миссис Дьюк вежливо улыбается.

— Спит. Температуру сбили. Обычная простуда. Не волнуйтесь, сэр, — заверяет она уверенным тоном. Я с облегчением выдыхаю.

— Моя жена там? — женщина отрицательно качает головой.

— Она сильно перенервничала. Мамочки они такие, — нежно улыбается миссис Дьюк. — Я отправила ее отдохнуть в другую комнату, чтобы набралась сил и успокоилась.

— Спасибо, — благодарю я и прохожу в детскую. Кен безмятежно сопит в своей кроватке. Сердце наполняется теплом, когда я подхожу к нему и склонившись рассматриваю крошечное личико. Он похож на Эби, хотя я почему-то был уверен, что сыновья должны наследовать генетику отца. У него ее глаза и пухлые губки, и маленький вздернутый носик, изогнутые дуги бровей, и смуглая кожа. Только волосы мои, тёмные, вьющиеся, непокорные. Он вырастет очень красивым парнем и разобьёт немало сердец. С трепетом провожу ладонью по черным кудрям, позволяя всем тяжелым мыслям покинуть меня в этот момент. Вот оно — главное счастье, ради которого стоит жить, бороться и побеждать. Полюбовавшись пару минут на спящего сына, я бесшумно направляюсь к двери и снова натыкаюсь на няню, сжимающую в руке бутылочку.

— Молли в гостиной, я сообщила, что вы вернулись. Ни о чем не волнуйтесь, я позабочусь о Кеннете, — шепотом говорит женщина, выпроваживая меня из детской.

Спустившись в гостиную, я застаю Эби хлопочущей вокруг стола. Увлечённая сервировкой, она не сразу меня замечает, и, воспользовавшись моментом, я какое-то время наблюдаю за ней. Она выглядит до скрежета зубов соблазнительно. Беременность не сказалась на точеной фигурке, лишь слегка округлила бедра. И я по-прежнему не могу оторвать взгляда от ее умопомрачительной упругой задницы. Эби стала еще сексуальнее, в ней появилась уверенность, грациозность, собственный стиль, найденный самостоятельно, когда пришло время.

Ей невероятно идет стильное приталенное платье приятного бежевого оттенка, расклешенное книзу и прикрывающее колени. Но признаться, я скучаю по ее шортам, которые так часто ставил в упрек и категорично высмеивал. Я скучаю по многим моментам, связывающих нас: по остроумным перепалкам, ее дерзкому язычку и взрывному характеру, по вызывающей и иногда робкой улыбке, розовеющим щекам и теплым губам, по смущённому шепоту. И, кажется, что так просто подойти, взять за плечи и, заглянув в глаза, сказать: «Я скучаю по тебе, Эби», но на самом деле нет ничего сложнее обычных и искренних фраз, если не уверен, что они кому-то нужны.

Когда-то я задавался вопросом: можно ли полюбить в семнадцать лет. Я много думал об этом, размышлял, анализировал. А сейчас понял, что нет ничего проще, чем влюбиться в возрасте, когда мир замер в ожидании грядущих трагедий, и ты еще свободен ошибаться, выбирать и принимать решения интуитивно, с азартом, которые позволены только юности. И такая любовь горит ярко, неистово, сжигает все на своем пути и гаснет, оставляя горечь и боль поражения, а ты чувствуешь себя случайно выжившим, разрушенным, опустошенным, отравленным.

Сегодня у меня не осталось вопросов. Мое сердце знает, уверенно кричит, что любовь после первой волны апокалипсиса возможна. И над пепелищем разбитых надежд однажды восходит солнце, проливаются дожди, появляется радуга, в черной выжженной земле пробиваются зеленые побеги. Они стремительно растут, тянутся к теплу, распускаясь под золотистыми лучами. Этот процесс цикличен, неумолим, не всегда заметен. Мы не знаем, когда семена дали свои всходы, но точно уверены, что ни одна катастрофа вселенского масштаба не способна вырвать их с корнем. И именно такая любовь способна выживать вечно, вопреки тысячам преград, которые порой устанавливаем мы сами.

И это то, что я хотел бы объяснить своей жене, но боюсь, что у меня не хватит слов, а у нее — терпения и желания дать мне еще один чертов шанс.

— Давай помогу, — мягко говорю, вставая рядом, и уверенно забираю из рук Эбигейл тяжелое блюдо. Она вздрагивает и привычно напрягается, когда наши пальцы соприкасаются, непроизвольно отступает в сторону.

Я ставлю тарелку на стол, не сводя взгляда с немного бледного лица и уставших зелёных глаз, обрамлённых густыми черными ресницами. Она раскладывает приборы, полностью игнорируя мое присутствие. Намеренно или это уже вошло в привычку? Хотелось бы списать на озабоченность здоровьем Кеннета, но с недавних пор мысли Эби для меня закрытая книга. На днях она снова постригла волосы, сейчас они собраны в аккуратный хвост на затылке. Мой взгляд беспрепятственно блуждает по изящной линии шеи, задержавшись на бьющейся венке, выдающей ее волнение. Это лучше, чем полное равнодушие.

— Все готово. Можно садиться обедать, — произносит тихо, обходит стол и занимает свое место и, уставившись в тарелку, раскладывает на коленях салфетку.

Когда-то я ненавидел церемониальные ужины в доме Дракулы, но теперь каждый день участвую точно в таких же. Обречённо вздохнув, снимаю пиджак, вешаю его на спинку стула и тоже сажусь. Эби поднимает на меня нечитаемый взгляд, хмурится и порывисто встает с места, и направляется в мою сторону. Разумеется, не для того, чтобы пожелать приятного аппетита и поцеловать хотя бы в щеку. Она берет мой пиджак, собираясь отнести его наверх и повесить среди других подобранных по цвету и хранящихся в идеальном порядке вещей, но я успеваю поймать ее за руку.

— Оставь, — требую я, настойчиво глядя ей в лицо. Она невозмутимо пожимает плечами, дергая запястье, и я отпускаю ее.

— Ты опять собираешься в офис? — спрашивает Эби, вернувшись за стол, явно намереваясь завести светскую беседу. Ослабив галстук, а потом вовсе сняв его, я откидываюсь на спинку стула, не испытывая ни малейшего аппетита.

— Тебе действительно интересно? — опускаю взгляд на наручные часы. В принципе, мог бы еще кое-что успеть, но настроение работать совершенно отсутствует.

— Конечно, — кивает Эби, озадаченно глядя на меня. — Зачем ты тогда, вообще, приехал?

— А ты не догадываешься?

Она выглядит искренне удивленной. Черт, а ведь Эби всерьёз не понимает, почему я бросил все дела и явился домой посредине рабочего дня.

— Скажи мне, Эби, почему я узнаю, что Кен заболел, от Брекстона и Дрейка, а не от тебя? — всматриваясь в распахнутые малахитовые глаза, я пытаюсь найти в них правильный ответ, а не тот, что она мне выдаст дежурной фразой. — Что за неискоренимая близость с моей охраной?

— Брекстон — мой телохранитель, — сдержанно произносит Эби, еще больше раззадоривая мой гнев. — И я не просила докладывать тебе, что Кеннету не здоровится.

— Ты себя сейчас слышишь, Эб? — меня раздражает ее светская вежливость и едва уловимая ирония за каждым сказанным словом. Когда она успела стать такой манерной? И где, черт возьми, я был в это время? — Они, значит, должны знать, что мой сын заболел, а я нет?

— Простая простуда. Ничего серьезного, — заверяет Эби, накладывая в свою тарелку немного овощного салата. Я бегло прохожусь взглядом по имеющемуся ассортименту, задержавшись на супнице. Если там бульон из индейки и шпината, мой желудок этого не переживет.

— Ты должна была сама мне позвонить! — накладывая в глубокую тарелку немного супа, настаиваю я. Эби закатывает глаза, нанизывая на вилку листик салата.

— И что бы это изменило?

— Я бы приехал и сам отвез тебя.

— Ты перегрелся, Джером? — в зеленых глазах появляется озадаченное выражение, на губах мелькает ироничная улыбка. — Сегодня и правда жарко. Я ценю твое рвение, но сейчас оно неуместно.

— Он первый раз заболел, я…

— Не первый, — обрывает ровным тоном, который не вяжется со вспыхнувшим в глазах раздражением. — На прошлой неделе у него резались зубы, и мы два дня не спали, сбивая температуру.

Теряя дар речи, я ошарашено смотрю на нее. Почему она говорит мне об этом только сейчас, черт возьми? Мои столовые приборы так и лежат завернутые в салфетку. Гребаный шпинат, не глядя в тарелку, я уже точно знаю, что он там есть. Чувствую себя героем фильма «Стэпфордские жены». И это ни хрена не весело.

— Ты был в рабочей командировке, — Эби бросает вилку на стол, отодвигая в сторону тарелку, явно передумав и дальше измываться над своим салатом, прокалывая по очереди ингредиенты и не съедая ни кусочка. — В Сент-Луисе, я не стала тебя тревожить. Надеюсь, ты отлично выспался в своем роскошном пентхаусе.

— Я вообще не спал, — откидываюсь на спинку стула, наблюдая, как от негодования бледнеет ее лицо, полные губы вздрагивают, но она сдерживает себя и вспышки ярости.

— Избавь меня от подробностей, — произносит обжигающе-холодным тоном.

— Зачем ты это делаешь? — прямо спрашиваю я, устав от бессмысленного, пустого разговора, в котором каждый говорит сам с собой, не слушая другого. Лучше бы она кричала и кидалась посудой, как раньше, устраивала нелепые сюрпризы, танцевала под музыку в своих наушниках и дерзила в ответ на каждое мое слово.

— Что, Джером? — бесстрастно уточняет Эби, приподняв изогнутые брови. Намеренно меня мучает, изводя пресловутым светским тоном. — Что я делаю?

— Заставляешь чувствовать себя бездушным подонком.

— Может, дело не во мне? — еще один лаконичный вопрос, и мои зубы издают характерный скрежет.

— Эби! Я неоднократно просил тебя сообщать обо всем, что происходит с Кеннетом. Я его отец и имею полное прав…

— Пошел ты, Джером, — неожиданно бросает она невозмутимым тоном. Я застываю в недоумении, недоверчиво уставившись в холодные глаза Эби. Я ослышался, или она действительно меня послала?

— Что, прости? — уточняю на всякий случай.

— Какого хрена ты опять ничего не ешь? Мне интересно, где тебя так хорошо кормят, что все мои кулинарные изыски оказываются на помойке? — не меняя сдержанных интонаций в совершенно новой, незнакомой форме хамит мне Эби. Наклоняясь вперед, я резко двигаю в сторону тарелку и, опираясь на локти, испытывающе смотрю в равнодушные глаза жены.

— Что за тон?

— Какой заслужил. Ты думаешь, тебя одного все достало?

— Что именно, уточни?

— Все, — и ее прорывает.

Я замечаю, как неумолимо меняется выражение ее лица, как вспыхивают глаза и поджимаются губы. Она инстинктивно сжимает в кулачок бумажную салфетку, и я уверен, борется с желанием швырнуть ее мне в лицо.

— Эта пародия на брак, твои бесконечные претензии и попытки строить из себя идеального отца семейства, — продолжает Эби с нарастающей звенящей интонацией.

— Я ничего не пытаюсь строить, Эб, — мы поменялись ролями. Теперь я мистер невозмутимость, сдержанность и тактичность, а ее глаза мечут молнии, ноздри раздуваются от гнева, и я с нетерпением жду, когда в меня полетит хотя бы вышеупомянутая салфетка. Нам нужна чертова встряска. Выплеск накопившихся эмоцией. Пусть даже так, через агрессию, ссору, истерику. Я готов позволить Эби побить меня, если потом она долго и приятно будет заглаживать свою вину.

— Ты просмотрела ленту новостей в сети? — уточняю я, и ее потемневший взгляд подтверждает мои подозрения.

— Я каждое утро ее смотрю, Джером. Особенно светскую хронику. Должна же я как-то узнавать, как, где и с кем проводит свое время мой муж.

— Ты можешь спросить меня. Не надо верить всему, что пишут.

— Ты неподражаем, Джером. Я не престаю тебе удивляться. Ты всерьез не понимаешь, что делаешь из меня круглую дуру?

— Круглой ты была несколько месяцев назад, а сейчас очень да…

— Замолчи, — яростное шипение срывается с ее губ. — Мне не до твоих дурацких шуток.

— Есть во мне хоть что-то не дурацкое или нераздражающее тебя? — задаю вопрос, действительно очень сильно волнующий меня.

Эби вышла из образа идеальной жены и манерной светской львицы впервые за последние месяцы. Это наш шанс, наконец, высказаться и выяснить отношения.

— Скажи, зачем ты меня притащил сюда? Для чего? — она все же бросает скомканную салфетку, но не в меня, а в свою тарелку, ударяет маленькими ладошками по столу. — Я тебя совершенно не вижу. Кеннет полностью на мне. То время, что ты проводишь с сыном, настолько мизерно, что и говорить не о чем. У тебя важная работа, интересная и насыщенная личная жизнь. Зачем тебе мы, Джерри?

— А ты не знаешь? — фраза про интересную и насыщенную личную жизнь позабавила не на шутку. Эби качает головой, нервно проводя дрожащими пальцами по волосам. И выглядит уязвимой и несчастной. Мне хочется обнять ее, утешить, стереть с уставшего лица тревогу и грусть. Но она должна захотеть, чтобы я это сделал. Иначе станет только хуже. — Эби, все, что пишут в таблоидах — пустые сплетни. У меня нет ничего с этой Гонсалез и никогда не было.

— Так какого хрена ты обнимаешься с ней на снимках? Почему тебя постоянно видят выходящим из ее номера? В карты играете? — прищурившись, срывающимся голосом спрашивает Эби. Ее глаза подозрительно блестят, и я, бл*дь, понимаю, как дерьмово выглядит со стороны история с Гонсалез.

— В бильярд, — мрачно отзываюсь я и добавляю твердым голосом: — Никаких фотографий больше не будет. Это я тебе гарантирую.

— А что так? Лузы наскучили?

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, — качаю головой. — Почему ты не хочешь послушать меня для разнообразия?

— А ты не скажешь ничего, кроме очередной порции вранья, — категорично и уверенно. И вероятно заслуженно, если воспринимать ситуацию ее глазами. Я смотрю на нее прямым твердым взглядом.

— Я никогда не лгал тебе, — произношу, чеканя каждую букву.

— Перечислить? — откинув голову назад, Эби снисходительно ухмыляется, испепеляя меня злым неприступным взглядом.

Эта крепость гораздо устойчивее, чем я рассчитывал. Протянув руку, наливаю себе в стакан воду из графина и, сделав пару жадных глотков, чувствую себя немного лучшее.

— Эби, за последний год я ни разу не обманул тебя, — терпеливо заверяю я. — У меня с Марией имеется договоренность. Сугубо делового характера.

— И ты хочешь, чтобы я поверила в этот бред? — возмущенно восклицает она. — Придумай версию подостовернее.

— Я не хочу спорить с тобой, Эби, — выдыхаю, снова взглянув на часы. Может, действительно стоит вернуться в офис? — Я чертовски устал. Ты тоже. Сколько можно издеваться надо мной? Тебе не надоело?

— Я издеваюсь? Я? — вскакивая из-за стола, кричит Эби, дрожа от негодования.

По метающему молнии взгляду я вижу, что она вот-вот набросится на меня с кулаками, как разъяренная тигрица. Что я, бл*дь, такого сказал? Я встаю следом и, сокращая расстояние между нами, с низким рычанием хватаю ее за плечи и с силой впечатываю в декоративный столб, отделяющий обеденную зону от гостевой. Не стоит никогда злить голодного и сексуально неудовлетворённого мужчину. Это может плохо кончиться.

— Ты, бл*дь, ты! — яростно хриплю я, стискивая пальцами ее скулы, чтобы не вздумала отвернуться, и снова этот затравленный взгляд испуганной, загнанной в угол лани. Сверкающие изумрудные глаза Эби наполняются паническим ужасом, тело деревенеет, когда я резко прижимаюсь к ней. Натянутая как струна, она мелко трясётся, упираясь ладонями в мою грудь. Мое сердце гулко бьется, дыхание перехватывает, и я шумно втягиваю аромат ее фруктовых духов. Некоторые вещи неизменны, как бы Эби ни пыталась казаться взрослой, она все еще пахнет клубникой и вишнями.

— Что ты делаешь? — жалобно пискнув, едва слышно бормочет Эби.

Зажатая в ловушке моего сильного охваченного возбуждением тела, она абсолютно беспомощна сейчас, и я собираюсь этим воспользоваться, несмотря на все ее попытки разжалобить меня. Надавив большим пальцем на нижнюю губу, оттягиваю вниз и, наклонившись, жадно впиваюсь, проталкивая язык в открывшийся в возмущении рот. Раздвигаю бедром ее ноги и требовательно вжимаюсь между ними, потираясь каменной эрекцией. От первого за херову уйму времени тесного соприкосновения с женской плотью все мое тело начинает болезненно пульсировать.

Сминая ее уста голодным поцелуем, опускаю ладони на задницу и жадно сжимаю, привлекая ближе, и гортанно рычу в захваченные в плен губы, не обращая внимания на полную пассивность Эби. Ослепленный невыносимой похотью, я нетерпеливо дергаю вверх подол ее платья и останавливаюсь, только когда она ощутимо впивается в мой язык своими острыми зубками. Зарычав, я отстраняюсь, чувствуя во рту солоноватый привкус крови. Она совсем дикая. Воспользовавшись моим замешательством, Эби резко отталкивает меня от себя, отскакивает в сторону, быстро и нервно поправляет платье.

— Да что на тебя нашло! — задыхаясь и вытирая губы тыльной стороной ладони, свирепо спрашивает она.

Я не могу отвести от нее взгляд. Раскрасневшееся лицо, разметавшиеся волосы, припухшие губы и горящие неприкрытой яростью глаза. Я ни слова не слышу из того, что она говорит, поглощённый одержимой потребностью стащить с нее чертово платье и показать, наконец, кто в доме хозяин. А может это именно то, чего она ждет, чтобы ее нагнули и не оставили права выбора?

— Нет, — качает головой Эби, заметив неумолимую решимость на моем лице. Отступает, испуганно хлопая ресницами, пытается сбежать, но я догоняю и, властно обхватив ладонями тонкую талию, вжимаю грудью в стену. — Нет, остановись. Хватит! — кричит она, когда я вытягиваю ее запястья над головой. — Пожалуйста, — срывается на шепот, но я ничего не слышу и не понимаю. Удерживаю тонкие запястья одной рукой, второй резко дергаю молнию на платье, обнажая изящную спину, засовываю ладонь под бюстгальтер и жадно сминаю грудь, нежную, упругую, с затвердевшими сосками. Застонав, я прижимаюсь губами к ее затылку. В висках оглушительно стучит, в горле снова пересохло. Но меня мучает жажда совсем другого рода.

— Прекрати, я сказала, — сыплются яростные требования Эби, пока я без всяких прелюдий задираю мешающее платье, оголяя подтянутую аппетитную задницу.

В глазах темнеет от острого возбуждения, превратившего мое тело в одну напряженную, охваченную похотью мышцу. Черт, я не видел эту классную задницу целую вечность, а не трахал еще дольше. Но когда я нетерпеливо дергаю вниз кружевные трусики, Эби начинает биться и кричать, словно ее режут. Я зажимаю ладонью издающий резкие раздражающие звуки рот, расстёгиваю брюки, и спускаю их вниз.

Эбигейл снова пускает в ход свои зубы, впиваясь в мою ладонь, но пульсирующая, требующая удовлетворения боль в паху заглушает все остальные раздражители. С хриплым стоном прижимаюсь к аппетитной заднице раскаленным членом, резко потираясь надавливаю, и Эби внезапно затихает, прекратив попытки к сопротивлению. Она тихо всхлипывает, я отпускаю ее руки и, обхватив лицо, поворачиваю к себе, чтобы поцеловать, но не делаю этого, застывая в нерешительности, недоумении. Ее щеки залиты слезами, не поддельными, а ручьями, текущими из-под сомкнутых век, губы подрагивают от сдерживаемых рыданий.

— Черт, — со свистом выдыхаю я, запуская руку в свои волосы, другой подтягивая брюки. Неудовлетворённое желание никуда не испаряется, но я отодвигаю зов первобытных инстинктов на задний план, пытаясь лихорадочно привести мысли в порядок. Эби так и стоит, не шелохнувшись лицом к стене, как наказанный ни за что ребенок. Она не пытается одернуть платье, молчаливо роняя слезы. Я не знаю, что мне делать или говорить, понятия не имею, как прекратить пытку, в которую превратился наш брак. Глухой отчаянный стон срывается с губ, и я просто обнимаю ее, прикасаясь своей щекой к ее — залитой солеными слезами. Беру ее руку и переплетаю наши пальцы, прижимая к моей груди.

— Я сорвался, прости, — хрипло прошу прощения. — Я абсолютно вымотан. Ты меня измучила, Эби, довела до края. Я едва тебя не изнасиловал, а если бы не остановился, то ты бы ненавидела меня до конца жизни. Так не должно быть, понимаешь? Эби, мне нужны нормальные отношения, я хочу семью, хочу тебя. Скажи, что в этом такого ужасного и пугающего?

— У нас никогда не было нормальных отношений, — глухо отзывается она. Закрыв глаза, я провожу носом по влажной щеке и дурею от ее запаха.

— Но могут быть, Эби, — шепчу ей на ухо. — Хватит наказывать меня за тот первый раз, когда я вообще не соображал, что делаю. И за другой, когда ты была под воздействием Имитации. Почему ты не можешь простить меня столько времени? За то, что не заметил разницы? Я всего лишь мужчина, Эби, и я не увидел ничего запредельного в том, что ты хотела меня. Сегодня я впервые всерьёз раздумывал о том, чтобы угостить тебя Купидоном. И я не утрирую, не пытаюсь запугать, я действительно рассматривал подобный выход из сложившейся ситуации. Неужели мысль о том, чтобы быть моей женой в полноценном смысле этого слова, внушает тебе такой ужас и отвращение?

Отстранившись, я разворачиваю Эби лицом к себе, глядя в заплаканное лицо с распухшими искусанными губами. Она смотрит куда угодно, но не на меня. Отчаянная тоска сжимает грудную клетку, и тяжело втянув ноздрями запах ее духов, мягко привлекаю Эби к себе за талию, упираюсь лбом в ее лоб.

— Не молчи. Скажи хоть что-нибудь, — хрипло умоляю я.

— Мне нечего сказать тебе, Джером, — она обреченно качает головой. Я запрокидываю ее голову, обхватив лицо ладонями. Измученный внутренними сражениями взгляд Эбигейл встречается с моим.

— Ты обещала мне, Эб, что никогда не причинишь мне боль. Ты говорила, что будешь любить меня, что бы я ни сделал, в какое дерьмо ни вляпался, что я дорог тебе, и это никогда не изменится.

— А с чего ты взял, что я не сдержала обещание? Для меня ничего не изменилось, — тихо отвечает она и следующей фразой разрывает мое сердце: — Я люблю тебя.

Скользнув растерянным взглядом по ее бледному лицу, я отступаю, опустив руки, горько смеюсь.

— Конечно, любишь, — выдыхаю я отворачиваясь, дрожащими пальцами застегиваю рубашку и ремень на брюках. — Я сыт по горло твоей любовью. А ты еще упрекаешь меня в отсутствии аппетита, — нервно ухмыляюсь.

— Мы росли в семье, где родители очень сильно любили друг друга, Джером. Я знаю, что ты тоже дорожишь этими воспоминаниями. Иногда не нужно пытаться делать что-то правильно, а просто надо любить и изредка говорить правду. Мы оба видели, какой должна быть семья, где муж и жена понимают друг друга, порой не говоря ни слова. Мы такими никогда не будем.

— Мы и не должны быть такими, как они, Эби, — угрюмо возражаю я и, тряхнув головой, продолжаю: — Этот разговор бессмыслен, ты слышишь только себя. Я миллион раз повторял, что не лгу тебе.

— Дело не только в этом, Джером, — прислонившись спиной к стене, Эби поправляет одежду, старательно не встречаясь со мной взглядом. — В глубине души я верю тебе и отчасти намеренно придумываю тебе несуществующие романы, устраиваю эти отвратительные сцены. И отталкиваю тебя тоже осознанно. Я не обижена и думаю о сексе еще больше, чем ты… — ее щеки розовеют, и она смущённо исправляется, — ну, или столько же.

— Так объясни мне, в чем дело? — настойчиво прошу я.

— Чтобы быть хорошим отцом для сына, не обязательно оставаться мужем для его матери до конца жизни.

— Ты это сейчас к чему? — уточняю настороженно.

— Я думаю, что нам нужно разъехаться, — неожиданно заявляет Эби.

Остолбенев, я изумлено смотрю на нее. Она бредит? Что за безумные мысли?

— Ты будешь видеть Кеннета так часто, как пожелаешь. Обещаю, что я…

— Замолчи, — грозно обрываю я, снова ощущая, как свинцовое напряжение сковывает тело.

— Джером, будь благоразумным, — она вздрагивает и в защитном жесте обхватывает себя руками.

— К черту благоразумие! — рычу я, сделав шаг вперед. Эби вжимается лопатками в стену, и я застываю, чтобы не пугать ее сильнее. — Как все, что ты толкуешь сейчас, связано с услышанным чуть раньше?

— Я боюсь, что проживу жизнь рядом с человеком, который остается со мной из чувства долга, потому что когда-то вбил в свою голову модель идеальной семьи и стремится к ней.

Она опускает голову, пытаясь скрыть от меня выражение своего лица. Уязвимая хрупкая маленькая девочка. Почему мне так сложно понять, как сделать тебя счастливой? Как снова заставить улыбаться?

— Я пару минут назад сказал, что мы не обязаны быть похожими на родителей, — мягко напоминаю я.

— Но ты так не думаешь, и я тоже, — пропитанный страданиями голос взволованно прерывается. Я молчу, давая ей время собраться с мыслями. И когда она поднимает голову, мое сердце сжимается от неприкрытой боли в потемневших зеленых глазах. — В твоей жизни уже была большая безумная история, закончившаяся трагически. Безудержная страсть, сумасшедшая любовь, девушка, по которой ты сходил с ума, ребенок, которого ты никогда не видел.

— Ключевое слово «была», — напряженно возражаю я.

Мне сложно, по-прежнему чертовски сложно говорить о Фей, думать о ней, пытаться найти объяснение ее ужасным безумным поступкам. И поэтому я предпочитаю не затрагивать эту тему даже мысленно.

— Она не имеет к нам никакого отношения.

— Да, я уже слышала нечто подобное из твоих уст до того, — коротко кивает Эби, отводя взгляд в сторону. — До того, как Фей накачала меня наркотой и чуть не уложила под двух парней. Мне сказочно повезло, по ее мнению.

— Фей больше нет. Зачем ты снова вспоминаешь об этом?

— Но она была, Джером. И всегда будет. Я вижу ее каждый раз, когда смотрю на тебя. Зачем ты дал мне это чёртово письмо? — всхлипывает она, прикусив губу. Я снова шагаю к ней, но Эби вытягивает руки, останавливая меня, и продолжает срывающимся голосом:

— Не представляю, как можно выжить после того, что она сделала, как ты вообще сохранил способность что-либо чувствовать. Но я не хочу быть утешением. Я понимаю, что ты нуждаешься во мне, в Кеннете, но этого недостаточно. Отталкивая тебя, я ограждаю себя от испытываемой боли, думаю обо всем, что произошло с нами, — она прерывается, судорожно вздохнув. — В твоей истории безумной любви я всегда была на заднем плане. Ты бы не выбрал меня, сложись обстоятельства иначе. А я хочу, чтобы мужчина, которого я люблю, каждый день, каждую минуту своей жизни без капли сомнения выбирал меня. Я хочу занимать все его сердце, а не склеивать обломки после другой. Можешь считать меня эгоисткой, идеалисткой или наивной дурой, продолжающей верить в сказки, где для каждой принцессы уготован один единственный преданно любящий ее принц, но на меньшее, Джером, я не согласна.

— Только ты, я помню, — рассеянно киваю я, пытаясь переварить все, что наговорила Эби. — Мне интересно, что ты будешь делать, если я позволю тебе переехать или уеду сам? Займёшься поисками принца? Не думаешь, что может попасться такой же чокнутый, которого не устроит то, что в твоей жизни уже была безумная любовь? Такая мысль не приходила к тебе в голову?

Эби качает головой, в глазах появляется растерянное выражение.

— У любого человека есть прошлое, Эби, — с мягкой настойчивостью продолжаю я. — Это вовсе не значит, что он не способен строить свое будущее так, как считает нужным.

— У меня нет такого прошлого. Я любила тебя с детства, — и снова отчаянная тоска в звучащем голосе ударяет в сердце.

— Тебе было одиннадцать. Прости, что не ответил тебе взаимностью, — черт, это совсем не то, что я хотел сказать.

— Ты сейчас смеешься надо мной?

— Это ирония, — возражаю я. — Просто пытаюсь понять, почему ты так просто отказываешь от меня?

— Просто? — она изумленно смотрит на меня, в изумрудных глазах штормит океан ярости. — Ты считаешь, что это просто?

— Я целый год живу, как на вулкане, пытаясь не давить на тебя, быть примерным мужем и отцом, терплю перепады твоего настроения, делаю все, чтобы сократить пропасть, выстраиваемую тобой между нами с завидной регулярностью. Что еще я должен сделать, чтобы доказать, что только ты и Кеннет есть в моей жизни? Хорошо подумай, прежде чем ответить, и имей в виду, что я никогда не позволю тебе уйти. Если понадобится, я выставлю охрану по периметру и буду держать под замком до тех пор, пока ты не повзрослеешь.

Возможно, угрозы и ультиматумы не лучший выход из наших разногласий, но она должна четко понимать, что никакой другой жизни вне стен нашего с ней дома не будет. Просьба отпустить ее — вверх абсурда и глупости.

— Я уже сказала, что мне нужно, Джером, — подавленно отзывается Эби, словно мои слова не произвели на нее должного впечатления.

— Все это у тебя есть, — в сердцах бросаю я.

— Тогда почему ты не можешь сказать вслух? — ее взгляд застывает на моем лице в напряжённом ожидании. Я качаю головой, отступая назад.

— Потому что я больше не верю в слова.

— Но просишь поверить тебе на слово, — горько напоминает Эби, — Джером, у тебя было достаточно времени для того, чтобы понять, чего ты хочешь. От меня, от нас, но я всегда знала, чего хочу. Еще задолго до того, как мы снова встретились, я каждый год под рождество загадывала одно и то же желание. И оно сбылось, как всегда, в искажённом свете. Ты мой, но только формально.

— Я твой во всех возможных смыслах, Эби, но у тебя не хватает смелости принять свой рождественский подарок.

Она судорожно вздыхает, опуская руки и непроизвольно глядя на свое обручальное кольцо. Мой словарный и моральный запас иссяк. И если она действительно любит меня, то поймет все, что я пытался сказать. Я подхожу к столу, забираю свой пиджак со спинки стула и направляюсь к выходу.

— Ты уходишь? Сейчас? — с горечью спрашивает Эби дрогнувшим голосом. Я останавливаюсь. Собираясь ответить, но она опережает: — Ну и катись в свой офис. Старается он! Двенадцать часов твоего времени принадлежит корпорации, которую ты хотел когда-то уничтожить.

Я медленно разворачиваюсь, окидывая Эби сдержанным взглядом. Ее лицо пылает от гнева, в глазах стоят слезы. Она потрясенно вздыхает, когда я улыбаюсь ей открытой спокойной улыбкой. Эби сказала, что любит меня, а со всем остальным дерьмом мы справимся.

— Уничтожение, малышка, тоже требует немало времени и сил. Но я не собираюсь возвращаться в офис сегодня, я хочу подняться к сыну и быть рядом, когда он проснётся.

Эби не отвечает, часто моргая и растерянно глядя на меня. Моя улыбка становится шире и, подмигнув застывшей в изумлении жене, беспечной походкой направляюсь к лестнице.

Я бы мог изобразить удивление, когда посреди ночи Эби осторожно открыла дверь нашей спальни, в которой не появлялась много месяцев, но выбрал немного другую тактику. Я знал, что она придет, и интуиция меня не обманула… на этот раз. Предполагаю, что решение далось ей непросто, и она весь вечер провела в раздумьях и сомнениях, но раз она здесь, значит, мне удалось донести ей самое главное, произнесенное между слов. Больше никаких клятв и обещаний. Они не нужны, когда двое чувствуют друг друга. Однако я не забыл целый год мучений, которым она меня подвергла, и упорно игнорирую ее присутствие, сосредоточенно изучая отправленные на согласования контракты в ноутбуке.

Эби бесшумно входит, прикрывая за собой дверь, и неуверенно движется к кровати. Боковым зрением замечаю, что она одета во что-то шелковое, нежно-розовое, струящееся, темные волосы с белыми прядями распущены по плечам, на ногах плюшевые тапочки. Сердцебиение учащается, тело сковывает ставшее привычным адское напряжение, но я усиленно сохраняю образ погруженного в работу мега-важного парня.

Эби шумно вздыхает, пытаясь привлечь к себе внимание. Ее взгляд настойчиво блуждает по мне, но я непоколебим и хладнокровен, как гребаный айсберг. Еще пару шажочков, и она останавливается у края кровати. Робко топчется на месте несколько секунд и, осмелившись, скидывает с себя шелковый халатик. Я прячу улыбку, вспоминая, сколько раз Эби брала меня этим трюком. Вжимаюсь спиной в подушки, опуская голову ниже, когда чувствую, как прогибается кровать. Неужели? Ей пришлось выпить, чтобы решиться, или на этот раз она сознает в полной мере что делает? Невольно принюхиваюсь, пытаясь уловить пары алкоголя, но от нее пахнет клубничной зубной пастой и гелем для душа с морскими нотками. Девушка, сбежавшая со своего острова за парнем, которого сама себе придумала, мысленно улыбаюсь я. Сумасбродная упрямая дикарка, такая же непокорная, как океан, и непредсказуемая, как соленый ветер, горячая, как солнце, которое зачем-то прячет от меня столько времени. Мне никогда не понять и не разгадать ее мысли. Она удивляет меня каждый раз, когда я вижу ее. С первой встречи Эби пыталась меня соблазнить, даже когда я не хотел… хотя, черт, я хотел всегда, но не был готов и сомневался. Она упорно штурмовала меня снова и снова, а потом так легко сдалась. Чего испугалась, глупая?

Подползая ко мне на коленях (а я уверен, что она делает это невероятно сексуально. Жаль, что не могу посмотреть), Эби решительно опускает крышку ноутбука, убирая его в сторону. Облокотившись на подушки, я поднимаю голову, встречая ее слегка растерянный, робкий взгляд. Она прекрасна в своем смущении. Эби скидывает с меня одеяло и забирается верхом.

— Чем обязан подобной чести, Эби? — прочистив горло, невозмутимо спрашиваю я. Обхватив ладонями тонкую талию, удерживаю над собой, чтобы не позволить ее соблазнительной заднице елозить по моей эрекции, натянувшей пижамные штаны. Во-первых, я не уверен, что переживу и не выкину белый флаг через пару минут после соприкосновения с ее телом, а во-вторых, мне нужно убедиться, что она хорошо подумала, и это не очередная сумасбродная выходка или всплеск гормонов, послеродовой стресс или куча других нелепых причин.

— Ты, кажется, говорил, что измучила тебя воздержанием. Решила положить конец твоим страданиям, — сообщает она, соблазнительно улыбаясь. Мой взгляд задерживается на розовых губах Эби, опускается на грудь, едва прикрытую кружевным бюстгальтером. Трусики я бы, вообще, не заметил, если бы не знал, что они на ней есть. Крошечная прозрачная полоска с верёвочками по бокам. Задерживаю дыхание и пытаюсь держать себя и ее в руках. Но это чертовски невыносимо сложно. С трудом отрываюсь от созерцания ее потрясающего совершенного тела и смотрю в зеленые бездонные глаза, затягивающие меня в свой колдовской водоворот.

— Только не надо приносить себя в жертву, — произношу отрывистым шепотом. Она хмурится, ударяя меня ладошкой по плечу, но не одёргивает, и я невольно вздрагиваю от простого прикосновения ее горячих пальцев.

— Ты кем себя возомнил, решив, что твои мучения стоят моей жертвы? — ухмыляется она, медленно оглаживая бицепс. — Если ты не в настроении, то я загляну завтра, — заявляет неожиданно, убирая руку.

— Ты отсюда больше не выйдешь, — мрачно обещаю я, крепче обхватывая ее талию, и стремительно опрокидываю на спину. Она вскрикивает от неожиданности и замирает, глядя на меня огромными глазами, в которых нет ни капли страха и напряжения. Только томительное ожидание и легкое смущение.

— А как же твои планы по уничтожению корпорации? — пытается шутить Эби и шумно вздыхает, когда я наваливаюсь на нее сверху, раздвигая бедрами длинные ноги.

— Подождут, — отвечаю хрипло, накрывая ее губы голодным поцелуем. Она отвечает с не меньшим напором. Я глухо рычу, чувствуя сквозь ткань брюк жар ее плоти. Не уверен, что выдержу даже минутную прелюдию, и поэтому сразу перехожу к решительным действиям. Атакую и посасываю ее язык, дергая вверх кружевной лифчик, сминая ладонями небольшие груди, ласкаю пальцами напряжённые соски, потираясь эрекцией о ее промежность.

Желание взрывается в венах, натягивая каждый нерв напряженного тела. От похоти темнеет в глазах, судорожное рваное дыхание срывается с губ. С хриплым нетерпеливым стоном яростно целую ее, настойчиво блуждая ладонями по стройному телу, пытаясь наверстать упущенное, изучить, поглотить, заполнить. Больше всего достаётся аппетитной заднице Эби, которую я сжимаю до синяков и отметин. Ритмично надавливаю эрекцией на чувствительную плоть, покрывшись потом от напряжённых усилий удержать самоконтроль и не растерзать попавшую в мои сети соблазнительную жертву. Она выгибается, приподнимая бедра, и впивается пальцами в мои плечи. Дурея от сдавленных стонов, тонущих в алчном поцелуе, я отрываюсь от дерзких и одновременно манящих губ и опускаюсь ниже, лаская языком торчащий сосок. Стаскиваю с ее бедер трусики, отбрасываю прочь. Туда же летят мои штаны и ее бюстгальтер. Мы абсолютно голые, в одной постели, дрожащие от нетерпения и желания. Перед глазами плывет, я едва соображаю, что на этот раз меня ждет настоящее пиршество и угощение, которого я ждал чертовски долго.

Я склоняюсь над ней, непрерывно глядя в глаза, и запускаю ладонь в ее волосы, собирая их на затылке и несильно сжимая. Эби настороженно смотрит на меня туманным взглядом, в котором плещется желание. Настоящее, не наигранное, не поддельное. Никакой имитации, только живые чувства и эмоции. Она обнимает меня за плечи, обвивая ногами, доверчиво выгибается подо мной, демонстрируя свою готовность к взрослым играм, которых так долго избегала.

— Не бойся, — бормочу я, едва касаясь губ Эби, и гортанно стону, скользящим движением наполняя ее. Тесные створки сдавливают меня по всей длине, доводя практически до края, и я замираю на пару мгновений, пытаюсь восстановить контроль и перевести дыхание. Она влажная и тугая, как в первый раз, и такая же нежная и хрупкая, нуждающаяся в ласке и любви. Моя маленькая дикарка, всегда пытающаяся выглядеть храбрее, чем она есть, но такая тонкая и ранимая внутри. Как ее, вообще, угораздило полюбить меня со всеми моими грехами и недостатками? Пот градом льется по спине от мучительного напряжения. Это немыслимо, но Эби первая проявляет нетерпение, скользит ладонями на мои ягодицы и настойчиво сжимает, впиваясь острыми ноготками. Я поднимаю голову, заглядывая в затуманенные наслаждением глаза, и она чувственно улыбается опухшими от жадных поцелуев губами.

— Это я, — шепчет Эби, и мы оба понимаем, что она имеет в виду. — И я тоже твоя. Вся. И всегда была.

— Я знаю, — хрипло отвечаю я, скользнув губами по ее щеке. Уткнувшись лицом в шелковистые волосы, начинаю двигаться сначала осторожно и неторопливо, постепенно наполняя и медленно выходя, позволяя ей привыкнуть, расслабиться, принять полностью. Она тихо вздыхает, постанывая и хаотично лаская пальцами мою влажную от пота спину. Я не жду какого-то чуда после стольких месяцев, на протяжении которых она держала меня на голодном пайке, руководствуясь какими-то придуманными комплексами, я просто наслаждаюсь близостью с девушкой, подарившей мне свою невинность, маленького Кеннета, свое сердце и любовь и ничего не попросившей взамен. Я мог потерять ее… Я почти сделал это.

Эби тихо всхлипывает, прижимаясь ко мне и пряча лицо на моем плече. Ускорившись, я мощно двигаюсь между подрагивающих стройных бедер, ощущая ответный жар ее плоти. Приподнимаясь на локтях, просовываю ладони под упругую попку, и мы оба задыхаемся от бешенного ритма моих жестких и глубоких толчков. Эби откидывает голову на подушку, закидывая руки вверх, и хватается за изголовье кровати. Ответные движения ее гибкого тела толкают меня за грань, и с грудным победным стоном я содрогаюсь, взрываясь внутри нее, и продолжаю непроизвольно двигаться. Я словно проваливаюсь в немыслимое удовольствие, отключаюсь от реальности и прихожу в себя спустя пару минут, ощущая на своей щеке прикосновение нежных пальчиков Эби. Я крепко прижимаю любимую жену к себе и поворачиваю нас на бок. Мы как две идеальные фигурки конструктора, наконец-то соединившиеся. Она молчит, поглаживая мою ладонь, прижатую к ее животу, а я целую хрупкие плечи, лаская пальцами травмированной кисти нежную округлость груди, и тщетно пытаюсь восстановить дыхание, которое снова норовит сорваться на хриплое шипение, когда, пошевелившись, Эби задевает своей самой потрясной в мире задницей готовый ко второму раунду член.

— Опять? — тихо спрашивает она, и я киваю, прикусывая кожу на загорелом плече. Неторопливо веду ладонью вниз, накрываю промежность, потирая пальцами чувствительный бугорок. Она вздрагивает, откинув голову мне на плечо, и я целую ее сладкие губы.

— Снова, малышка. Я же обещал, что ты не выйдешь отсюда, — шепчу ей на ушко, терзая пульсирующий под пальцами комочек. Изголодавшийся член снова в полной боевой готовности, и Эби придется долго отрабатывать месяцы воздержания.

— Похоже, буду сползать с кровати, когда Кеннет проснется, — хрипло отзывается Эби. Прерывисто вдыхает, когда я усиливаю трение. Попка непроизвольно прижимается к ноющему в нетерпении паху.

— Согни ногу и поставь на мое бедро, — властно требую я, и она, смущенно хихикнув, послушно выполняет. Немного сдвигаю Эби вперед и, впиваясь пальцами в ее соблазнительную задницу, мощно двигаю бедрами, делая первый толчок, и застываю в напряжении, застонав от обжигающей стремительной волны невыносимого удовольствия. Эби всхлипывает, толкаясь навстречу. Влажная, горячая, дрожащая от желания. Так охрененно сильно, до боли мощно, и я посылаю на хер все мысли о сдержанности. На этот раз никакой мягкости и терпения, я беру ее в неистовом быстром ритме, стимулируя пальцами крошечный клитор.

Эби дрожит, прижимаясь ко мне в отчаянном порыве удержать удовольствие. Я захватываю губами мочку ее уха и шепчу то, что она хочет услышать, то, что я чувствую уже давно. Эби судорожно выдыхает, расслабляясь в моих руках, растворяясь в бешеном ритме толчков, сотрясающих до предела возбужденное тело. Она отпускает себя, и на этот раз я уверен, что все получится. Ощущаю зарождающуюся дрожь ее бедер, впиваясь губами в пульсирующую венку на шее, вбиваясь сильнее и глубже в податливое тело, и она сдается, срываясь на изумлённый крик, сжимая меня так тесно сокращающимися мышцами, что я мгновенно присоединяюсь к моей укрощенной дикарке с глухим протяжным стоном мощного освобождения и крепко держу до тех пор, пока она не успокаивается, прижимаясь ко мне спиной. Моё сердце неистово бьётся, и я почти уверен, что могу еще, но она выглядит настолько счастливой и измученной, что я просто позволяю нам расслабиться, качаясь на волнах нежности и блаженной усталости.

— Я люблю тебя, Эби, — повторяю то, что сказал за пару минут до того, как отправить собственницу моего сердца в первый осознанный оргазм. — И тебе не нужно ничего склеивать. Ты уже это сделала. Рядом с тобой я чувствую себя дома впервые за много лет. И я бы выбрал тебя при любых обстоятельствах. Никогда не сомневайся в этом.

— Ты ужасный болтун и развратник, Джером Морган, — произносит она приглушенно и, взяв мою руку, подносит к губам. Ее плечи вздрагивают, и я понимаю, что она снова плачет. Но эти слезы меня не пугают. Повернув ее лицо к себе, я собираю их губами. Они даже на вкус другие. Сладкие. Как она.

— А ты плакса и фантазерка, — улыбаюсь, проводя пальцами по влажной щеке. Она зачарованно смотрит на меня, словно видит впервые, сосредоточенная, серьёзная и взъерошенная, как маленький котёнок.

— Ты такой красивый, никак не могу привыкнуть.

— У тебя предвзятый взгляд и плохое зрение, — иронично улыбаюсь я. Эби морщит свой вздернутый носик, и я быстро целую его. — Но у меня отличное зрение, малышка. И я больше, чем уверен, что ты гораздо красивее.

Эби мягко смеется, толкая меня в плечо, а потом снова напускает на себя задумчивый серьезный вид.

— Что? — обеспокоенно спрашиваю я, опасаясь очередной невысказанной старой обиды, которую ей бы захотелось обсудить прямо сейчас.

— Я ужасно голодная, — сообщает Эби, и я расслабленно улыбаюсь, резво вставая с кровати и протягивая ей руку.

— Сначала душ. Потом еда. А потом снова постель. Можно начать с последнего пункта, — лукаво подмигиваю я.

— Нет. Все по порядку, — настороженно скользнув взглядом по моему телу, отвечает Эби. — Надо еще к Кеннету заглянуть.

В душе мы проводим минут пятнадцать целуясь, дурачась и брызгаясь. И выходим, завернувшись в одно полотенце. Запинаемся о свои тапки и едва не падем на пол, громко хохоча. А потом, одевшись, идем в детскую и с умилением рассматриваем нашего сына, склонившись над кроваткой и держась за руки. Причмокнув, Кен переворачивается на спину, раскинув ручки, и сопит носиком, не подозревая, что стал объектом пристального наблюдения.

Я помню, как сильно Эби боялась, что случай с наркотиком скажется на малыше, но нам повезло, и Кен родился абсолютно здоровым. Судьба наградила нас за перенесенные страдания, не отменив горечи утрат, но смягчив полученные удары. С трудом оторвав взгляд от сына, я поднимаю голову и смотрю на умиротворённое счастливое лицо Эби. Мое сердце переполняется нежностью. Я готов смотреть на нее вечно, и это то, чего стоило ждать год, два, десять лет. Это то самое счастье, которое не способна подменить ни одна волшебная пилюля, никакие сокровища и соблазны грешного мира. Почувствовав прикованный к ней взгляд, Эби смущённо улыбается, крепче сжимая мою руку, служащую вечным напоминаем о первой потере, самой мощной и сокрушительной из череды последующих. Застарелая боль вздрагивает в сердце и затухает, когда Эби одним своим ласковым поцелуем исцеляет меня.

Убедившись, что Кен не собирается просыпаться и отлично себя чувствует, мы крадучись, чтобы не разбудить няню, идем на кухню. Вместе разогреваем обед, до которого не дотронулись днем, достаем припрятанную в баре единственную бутылку вина и откупориваем в честь долгожданного примирения.

— Почему ты передумала? — задаю волнующий меня вопрос, утолив первую волну голода. Эби вытирает губы салфеткой, подняв на меня вопросительный взгляд, потом тянется за бокалом, чтобы сделать пару небольших глотков.

— Напугалась, что ты не шутил насчет Купидона.

— А я и не шутил. Я был в панике и полном отчаянье. Мужчина в таком состоянии способен на любую глупость.

— Ты бы никогда так не поступил со мной, — уверенно заявляет Эби. — Но именно эти твои слова заставили меня поверить тебе. Угроза больше напоминающая крик души, и я его услышала.

— Я вообще-то много чего говорил, — нахмурившись, напоминаю я.

— Да. Но упомянуть Купидон, прекрасно зная, какие ассоциации у меня возникнут с его названием, мог только отчаявшийся человек, — поясняет Эби.

— Фей подмешала тебе не Купидон, а Имитацию.

— Она была сукой, — резко бросает Эби, пристально глядя на меня.

— Да. Была. Редкостной, — утвердительно киваю я.

— И то, что она потеряла ребенка, никак ее не оправдывает. Она просто больная, такая же сумасшедшая, как этот Моро. Из-за ее безумных поступков погибли люди, не сделавшие ей ничего плохого. Не говоря уже о том, что она сделала с тобой.

— Тебе не нужно мне ничего доказывать, — я накрываю ее ладонь, мягко сжимая. — Я это знаю сам.

— Тогда почему ты до сих пор хранишь ее письмо?

— А что ты хочешь с ним сделать?

— Сжечь. Прямо сейчас. На заднем дворе. Устроим ей вечер памяти, который она не заслужила.

— Хорошо, — киваю я. — Пошли, — и встаю, протягивая ей руку.