Глава 14

Эмилия

Тень “сделки” еще не успевает отойти на второй план, как я понимаю, что заключила не просто договор с драконом. Я подписала приговор самой себе.

Он не отправляет меня в покои будущей “супруги”. Не предоставляет времени на осознание случившегося. Вместо этого появляется существо с кожей, отливающей медью, и слишком острыми чертами лица.

— Это мой помощник, Мелькор, — спокойно проговаривает он каждое слово, но от его тембра по телу пробегают мурашки.

— Рад служить, — чеканит он без эмоций, глядя на меня сверху вниз.

— С сегодняшнего дня ты определена в лазарет, — продолжает Император. — Ты будешь помогать моим подданным вернуться в строй.

“Определена”.

Как вещь. Как инструмент.

Я молча киваю. Выбора у меня все равно нет. Лазарет не так страшен, как холод и бескрайние снега.

— Можешь следовать за Мелькором. Он проводит тебя. Чуть позже мы с тобой обсудим все остальное.

Меня ведут по бескрайним коридорам. Сквозь величественные залы. Я с замиранием сердца смотрю на окружающую меня роскошь и не могу поверить своим глазам. Как такое внешне неприглядное сооружение может быть таким завораживающим изнутри?

— Прошу, — Мелькор толкает вперед массивную деревянную дверь, пропуская меня внутрь.

Я делаю осторожный шаг. Половицы тихо поскрипывают под моими ногами. Лазарет оказывается не уединенным кабинетом, а просторным, но мрачным залом в одном из нижних ярусов замка. Это место для тех, кто служит дракону. Для солдат, его стражей, ремесленников, создающих оружие в его кузницах.

Здесь нет уюта, только функциональность. Несколько столов для лекарей. Каменные полки со склянками, грубые койки, дубовые столы, заляпанные пятнами отваров и крови. И запах… едкая смесь антисептиков на травах, гноя, боли и человеческого пота.

Меня проводят внутрь, и десятки глаз сразу же впиваются в меня. Здесь нет тех, кто встал бы на колени при виде Императора. Здесь те, кто работает, страдает, воюет. И они смотрят на меня с откровенным, неприкрытым любопытством, переходящим в насмешку.

— Смотри-ка, человечишка, — шипит кто-то из угла.

— Невестушка наша.

— Невеста? Скорее, живой трофей, — огрызается другой, перевязывая руку товарищу. — Чтобы мы не забывали, в чьих руках сосредоточена вся власть.

Управляющий Мелькор, игнорируя эти реплики, громко, на весь зал, объявляет:

— По приказу Императора! Эта человеческая женщина будет работать здесь. Исполнять обязанности лекаря. Вы будете приходить к ней за помощью. За исцелением. И в скором времени она станет вашей Императрицей. Прошу помнить об этом.

Последние слова он произносит с особым ударением. Потом поворачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает холодное понимание.

— Ты будешь работать здесь. На виду. Всегда. Чтобы все видели, чья милость дает тебе жизнь и кров. И чью волю ты теперь исполняешь.

Потом подходит чуть ближе ко мне. Наклоняется. И тихо, чтобы слышали только мы, мягко проговаривает:

— Не забывай. Мало быть женой Императора. Надо заполучить и доверие его народа, иначе… кто знает, успеет ли он тебя спасти, — хрипит он так, что я невольно отскакиваю в сторону.

Он уходит, оставляя меня посреди враждебного пространства. Его слова звенят в ушах.

“Кто знает, успеет ли он тебя спасти”.

Я смотрю на уже закрытую дверь и не могу понять. Было ли это предостережением, или советом сблизиться с народом, но одно я знаю точно. По-крайней мере, мне так кажется.

Меня поставили сюда не для исцеления. Меня поставили как живое напоминание: ваш Император так силен, что даже отверженную людьми принцессу-отравительницу взял под свое крыло и заставил служить. Смотрите на нее и помните, кто здесь настоящий хозяин.

Первый пациент приходит почти сразу. Молодой парень с глубокой рваной раной на плече, полученной в стычке на границе владений. Он садится на табурет передо мной, сжимая зубы от боли, но его взгляд полон не надежды, а глухой, злой покорности.

Он не верит мне, не верит в то, что я могу ему помочь. Он смотрит на меня как на часть своего наказания. И внутри меня разгорается настоящий, яростный конфликт. Руки сами тянутся к чистой тряпице, к миске с очищающим отваром, которые стоят рядом со мной на скрипучем старом столике.

Глаза анализируют рану: загрязнена, нужна обработка, возможно, швы. Я заставляю замолчать все свои внутренние сомнения и принимаюсь за работу. Желание помогать — это что-то глубинное, врожденное. Это клятва “не навреди”, выжженная в душе и Эмилии, и меня.

Видеть страдание и не действовать — это для меня слишком. Но параллельно, холодной струей, течет осознание. А если он меня проверяет? Смотрит, смогу ли я справиться с тем, что он говорит мне делать?

Решимость поднимается в груди новой. уверенной волной. Я буду лечить их тела. Они увидят, что я не пустое место. Что я могу помочь им.

Я беру иглу, обжигаю ее в пламени свечи. Парень вздрагивает, ожидая боли. Я делаю первый стежок, стараясь быть максимально точной и быстрой. Его лицо искажается, но он не издает ни звука.

Каждый мой успешный шов, каждый очищенный нарыв — это моя победа. Я не сдаюсь. Не отказываюсь. Я делаю. Потому что знаю, что делать. Потому что умею. И пусть они смотрят на меня с настороженностью, я докажу им, что мои знания ценны.

— Терпи, — тихо говорю я, больше машинально, чем с сочувствием. — Почти готово.

— Зачем? — хрипит он сквозь зубы, не глядя на меня. — Чтобы завтра снова идти умирать? — его вопрос, как удар. Я замираю с иглой в руке. Он прав. Я возвращаю его в строй, но что будет ждать его завтра, никто не знает.

— Чтобы ты не умер сегодня от заражения, — отвечаю я, и мой голос звучит чужим, плоским тоном. — Остальное… не в моей власти.

Я заканчиваю перевязку. Он молча встает, кивает, и этот жест, лишенный благодарности, просто подтверждение конца процедуры. Он уходит. Ко мне подходит следующий. Женщина с лихорадкой, кашляющая кровью. Потом старик с вывихнутой в вечной работе в кузнице кистью. Потом юноша с ожогом от чего-то, что пахнет серой и магией.

Я работаю. На автоматизме и со всей тщательностью, на какую способна. Руки помнят движения Эмилии, знают что делать. Пока мои собственные глаза видят то, чего не видели местные лекари. Они видят признаки системного воспаления, важность стерильности. Я даю советы по гигиене, которые здесь считают блажью. На меня смотрят с недоверием, но слушают, потому что таков приказ.

Каждое “спасибо”, вырванное силой боли и необходимости, каждая пара глаз, в которой затухает открытая ненависть и появляется смутное, вынужденное признание… все это лишь кирпичики в стене моей новой роли.

Я помогаю. Я делаю все, что в моих силах. К концу дня я вымотана. Руки дрожат от напряжения и сдерживаемых эмоций. Я сижу на краю пустой койки, смотрю на свои испачканные травой и кровью пальцы.

Он приходит не как муж, а как хозяин, проверяющий работу нового механизма. Император стоит в дверях лазарета, опираясь о косяк. Его синие глаза медленно скользят по залу, по койкам, по мне.

— Ну что, — говорит он без предисловий. Его голос негромок, но слышен в каждом уголке внезапно затихшего помещения. — Как чувствует себя мой… главный лекарь? Приносит пользу?

Он смотрит прямо на меня. В его взгляде нет ни тепла, ни жестокости. Только холодная, всевидящая оценка. Он знает о моем состоянии. Видит мою усталость. И, кажется, он рассчитывал именно на это.

Я поднимаюсь. Чувствую, как спина становится прямой от внезапного прилива горькой, яростной гордости.

— Я делаю то, что должна, — отвечаю я, и в голосе слышится вызов. — Лечу. Исцеляю каждого, кому требуется моя помощь. Делаю то, в чем я уверена, — говорю я голосом с внезапно обретенной уверенностью. Уголки его губ чуть дергаются.

— И этого пока достаточно. Продолжай в том же духе, — он делает паузу, и его слова звучат тише, но от этого не менее весомо. — У тебя отлично получается, — добавляет он и в его голосе я слышу одобрение. Настоящее, не наигранное одобрение. От самого Императора.

Он разворачивается и уходит, оставляя меня под тяжестью взглядов всего лазарета. Теперь они смотрят на меня иначе. Не просто как на символ или инструмент. А как на ту, с кем говорил сам Император. На ту, ради кого он спустился в самый низ.

Я сжимаю руки в кулаки. “Продолжай в том же духе”. Значит, он доволен. Доволен тем, как я играю отведенную роль. Как я, помогая остальным, одновременно загоняю себя в ловушку собственной полезности.

Тело слабеет от усталости, но внутри горит холодное, ясное пламя. Хорошо. Пусть я буду инструментом, символом, пешкой, но я в безопасности. У меня есть крыша над головой, еда, койка, работа, которая приносит облегчение и помогает отвлечься и... жизнь.